gallago (gallago) wrote,
gallago
gallago

Categories:

Из воспоминаний Н. Гумилевой



Очень тяжелым для Льва Николаевича на протяжении почти всей его жизни в науке было непонимание коллег-ученых и нежелание общаться с ним из-за постоянного надзора органов. Он говорил: «Мне не с кем поговорить. Весь ужас в том, что мне негде проверить свои мысли, свои теории. Если бы они могли хотя бы поспорить со мной, опровергнуть или поддержать. Ведь наука всегда требует обсуждения». Это особенно важно, когда делаются новые открытия, да еще в пограничных областях, на стыке наук, как это было в случае с пассионарной теорией этногенеза. Те академики, которые писали на Льва доносы в ЦК КПСС (Бромлей, Григулевич, Рыбаков), не откликались на его призывы вступить в открытую дискуссию. Их статьи печатали, а Льву почти никогда не давали ответить. Академик Ю. В. Бромлей однажды принародно заявил: «Я не могу дискутировать с Гумилевым, потому что не знаю так историю. А Гумилев ходит по всемирной истории, как по своей кухне!»

Лев искал подкрепления своей теории пассионарности со стороны естественных наук - географии, биологии, генетики. Его очень интересовало, что могут сказать о его выводах представители этих дисциплин.

В 1967 году Лев познакомился с Н. В. Тимофеевым-Ресовским, очень известным ученым-генетиком. Внешне это был очень крупный мужчина, громогласный, с большим носом. В 1930-40-е годы он был директором Генетического института в Германии. Поговаривали, что там проводили опыты над людьми, но, так или иначе он сохранил себе жизнь, работая на немцев. После возвращения в СССР ему не разрешили жить в Москве, и он жил и работал в Обнинске. Лев хотел с ним обсудить свои вопросы, поговорить о пассионарности: что это за признак, как он передается, доминантный он или рецессивный и т. п. Летом, в субботу и воскресенье Лев уезжал в Обнинск, где общался с Николаем Владимировичем. Они много беседовали, спорили, Лев там очень уставал; да еще дорога занимала 3 часа в одну сторону. А тут Льву Николаевичу предложили написать вместе с Тимофеевым-Ресовским статью для журнала «Природа», и Лев очень загорелся. Но когда он спросил Тимофеева-Ресовского: «Что такое этнос? Как Вы его понимаете?», тот стал приводить какое-то кондовое сталинское определение: общность языка, территории и прочее. Это Льва совершенно не удовлетворило.

А как раз в это время около Николая Владимировича появился Д. Гранин, который решил, что своей повестью «Зубр» он освободит ученого от всех сплетен, которые вокруг него вились. И он, видимо, внушил Тимофееву-Ресовскому, что общение с Гумилевым для него нежелательно. Разве это допустимо, чтобы две такие взрывные фамилии - Гумилев и Тимофеев-Ресовский - были рядом? И Тимофеев-Ресовский нагрубил Льву: прислал ему жуткое оскорбительное письмо, приведшее Льва в шок.

А тут в марте 1969 года нам дали путевку в пансионат под Лугу, и там Лев написал Н.В. потрясающий ответ. К сожалению, Айдер Куркчи не вернул мне подлинник этого письма, но, правда, напечатал его факсимильно. Лев очень деликатно, элегантно, но при этом очень убедительно и жестко письменно «высек» Тимофеева-Ресовского. Когда дело касалось науки, он был непреклонен.

На это письмо Лев получил от Тимофеева-Ресовского ответ с извинениями. Потом он приехал к нам со своей женой Еленой Александровной (видимо, та его подвигла). Она тоже была генетик, благороднейший человек. Они появились в нашей маленькой комнатке, и Лев, конечно, сразу заговорил о своей науке: «Давайте-ка еще повторим то, что Вы написали, и то, что Вы считаете верным». Н.В. дал три составляющих своего определения. И Лев, наконец, был удовлетворен. А Елена Александровна говорит: «Коля, почему же ты сразу об этом не сказал?» Н.В. смутился, как-то не смотрел Льву в глаза. Потом быстро встал, и они начали прощаться. Лев пошел их провожать, а я смотрела из окна - у нас весь проспект сверху из окошка просматривался. Н.В. не стоял, а бегал от угла к углу, взад и вперед (ему, видимо, было стыдно), потом они сели в такси и укатили, больше мы их не видели. В итоге Лев написал статью один и она была напечатана в первом и втором номерах журнала «Природа» за 1970 год.

Отношение ко Льву Николаевичу ученых-коллег всегда было очень осторожным. Его все боялись из-за его лагерного прошлого. Рядом с нами жил декан Географического факультета ЛГУ, почтенный ученый Б. Н. СемевскийЛев всегда был очень аккуратен с бумагами; когда он уезжал на лето в Москву, то всегда подавал заявление на факультет, указывал сроки, просил дать отпуск. Декан жил в соседнем доме, причем очень хорошо относился ко Льву, т. к., будучи сам ученым, хорошо понимал значимость Льва Николаевича.
Но никакой близости он допустить не мог. Лев вынужден был ехать в университет за этой подписью, вместо того, чтобы подойти к декану домой и просто подписать заявление. А когда они попадали в один автобус по дороге на работу, Семевский пересаживался куда-то назад, чтобы только не сидеть рядом со Львом. Правда, когда Лев Николаевич решил защищать свою теорию этногенеза в виде второй докторской диссертации (так как иного способа обнародовать свои взгляды у него не было), декан поддержал его идею.
.............

У Льва были весьма не простые отношения с его знаменитой матерью Анной Ахматовой. Он приехал в Ленинград из Бежецка в 1929 году, чтобы продолжить учебу, и закончил там 9-й класс. По сути дела, впервые за всю жизнь Лев попытался жить вместе со своей матерью. Но Анна Андреевна была занята собой, сын ей был не нужен. Многие талантливые люди эгоцентричны, так что сильно осуждать ее я не могу.

Ее жизнь тоже была незавидной: стихи не печатали, все время донимало безденежье, к быту она была не приспособлена, а выживать как-то надо, поэтому была то с Шилейко, то с Пуниным (не умирать же с голоду). Видимо, она полюбила Пунина, но тому чужой ребенок совершенно не был нужен; Пунин гонял Льва и не давал ему ночевать даже в холодном коридоре квартиры в Фонтанном доме, часто он говорил: «Я же не могу весь Ленинград кормить!» Лев скитался голодным, но в Бежецк возвращаться не хотел, потому что жизненной перспективы для него там никакой не было. Кроме того, и в доме бабушки не все было гладко: тетушка Сверчкова выпроваживала его, лишний кормилец ей был в тягость. После окончания ленинградской школы Лев начал где-то работать, зарабатывать пролетарскую анкету, без которой о поступлении в университет нечего было и думать. Но по сути дела, он зарабатывал себе на жизнь, чтобы не умереть от голода. Анна Андреевна смотрела на это как бы со стороны. Лев вспоминал, что однажды она сказала: «Лев такой голодный, что худобой переплюнул индийских старцев…» Вот так она могла сказать.

Анна Андреевна осталась жива, но ее жизнь разменивали на жизнь сына. Считалось, что лучше посадить сына, чем мать. Так полагали не только власти, но и некие «иксы» из окружения Анны Андреевны. В 30-40-е годы Лев не был тем, кем он был в шестидесятые. Иные говорили про него, что он идиот. Про него вообще Бог знает, что говорили! Чокнутый, мол: все учится, а его все выгоняют, ну, значит не способный. Его действительно выгоняли из университета, но причиной были в основном доносы студентов. А как-то он заступился за своего отца. Некий профессор на лекции начал клеветать на Николая Степановича, будто тот, описывая в стихах Африку, на самом деле никуда не ездил, а все насочинял. Тогда встал студент Лев Гумилев и сказал, что в стихах все правда! «Откуда ты знаешь?» - «Я знаю!». Профессор донес на дерзкого студента, и Льва выгнали из университета. Позже его арестовали и на допросах кроме всего прочего требовали отказаться от отца, сменить фамилию. Но Лев отца обожал, знал почти все его стихи наизусть и отца не предал. Поэтому первый срок ему дали, не в последнюю очередь, как сыну белого офицера и расстрелянного контрреволюционера.

http://gumilevica.kulichki.net/fund/fund32.htm

Tags: личности, мемуар
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments