gallago (gallago) wrote,
gallago
gallago

Categories:

Горсть леденцов. Отрывок.

На второй день после нашего прибытия в лагере состоялась казнь. Было расстреляно около тридцати поляков, среди них были и вольнонаемные, и само их «дело» выглядело в глазах заключенных как вполне обычное, можно сказать, законное мероприятие: поляки торговали в лагере спиртным, доставляемым контрабандой с «воли». Кому только они не предлагали «взять поллитра», заранее пригрозив, что отказ означает, по меньшей мере, основательную трепку. Бывали случаи, когда отказавшегося не находили с утра в бараке, но находили потом мертвым или до полусмерти избитым. В последнем случае местному врачу приходилось лезть из кожи вон, по ходу дела придумывая самые неожиданные, какие только позволяла фантазия, средства спасения. Одному из пострадавших, которому врач вшил обратно выбитый глаз, пришло на ум назвать медпункт «экспериментальной клиникой», и это название сыграло в дальнейшем такую зловещую роль: экстренные, в условиях нехватки всего, методы лечения были представлены «свидетелями» как эксперименты на человеко-кроликах.

Трупы расстрелянных поляков тут же отволокли в крематорий, представляющий собой всего лишь небольшую печь, в пасть которой можно затолкать одного-единственного «клиента». Печь обустроена самой современной вентиляцией, так что нет вообще никакого дыма, так же как и запаха. Это сооружение, бесспорно, является шедевром немецкой чистоплотности и значительно снижает риск эпидемий, учитывая то, что водоснабжение и канализация, устроенные еще поляками, оставляют желать лучшего. В письме к коменданту лагеря Хёссу, датированном годом моего прибытия, Гиммлер распорядился переложить канализацию заново, что позволило бы улучшить ежедневную гигиену и резко сократить в лагере смертность, и нас, вновь прибывших, погнали рыть траншеи.

Это совсем не простое дело для того, кто ни разу в жизни не держал в руках лопату, а таких среди нас большинство. Да и какой еврей станет рассматривать самого себя как рабочую скотину? Физический труд для еврея – это сущее наказание. Это к тому же позор. И я могу только догадываться о моральных и телесных муках бывших учителей и адвокатов, журналистов, банкиров и торговцев, загоняемых с рассвета в сырую канаву – и это за порцию капустного супа! Ясное дело, у многих из них на уме теперь только одно: месть, месть и еще раз месть. Священная и кровавая еврейская месть. Месть, вздыбливающая до неба питающую ее ненависть. Надо сказать, я оказался одним из самых к этой работе непригодных: у меня зверски болят колени. Этот мой, с детства полученный ревматизм всегда держал меня в стороне от всякой беготни, и я только смотрел, как другие играют в футбол и прыгают на асфальте через веревку. И теперь, роя во имя лучшего лагерного будущего канализационную траншею, я с трудом могу распрямиться во весь рост и попросту ползаю на четвереньках, заглушая идиотским смехом жгучую, ноющую боль в суставах. Думаю, что Бог послал мне этот унизительный труд, чтобы дать мне наконец возможность очиститься от сатанинских иллюзий собственного над другими превосходства. Тем самым Бог высказывал мне свою безграничную любовь, ответить на которую можно было лишь взаимностью. И как бы гротескно это ни звучало, я смакую унижение и боль, я пью их как горькое лекарство, и чем невыносимее оказывается этот подневольный труд, тем яснее брезжит в моем сознании: работа… освобождает!

К  нашей траншее ежедневно наведывается Нафталий: придирчиво смотрит на каждого, подмечая всякую неловкость или намерение увильнуть от дела. Эсэсовцы неплохо это придумали: не желая мараться в нашем повседневном навозе, сами они следят только за общим порядком в лагере, тогда как все текущие дела – подъем, выдача пайков, марш на тработу и с работы, получение посылок и писем (если такие имеются), уборка бараков и даже свободное времяпровождение – все это неусыпно контролируется капо.

Думаю, что нацисты были слишком наивны и слишком порядочны, полагая, что евреям лучше иметь начальника из своих же, то есть самоуправляться, согласно своим же привычкам и своим нормам морали. Они-то думали, что у еврея есть вообще какая-то мораль! Это было не просто местным лагерным заблуждением, но одним из основных постулатов Гитлера: собрать евреев в одну большую кучу, отправить куда-нибудь подальше, и пусть там они сами над собой командуют. И никто вовремя Адольфу не намекнул, что тем самым создается уникальная в своем роде реальность: в мире свивается гнездо очень большой, размером с Аримана, гадюки. В этом нетрудно оказалось убедиться сразу после окончания войны: в качестве благодарности за услуги по созданию собственного еврейского государства, иудеи предъявили Германии совершенно немыслимый счет, выплачивать который будут еще правнуки и праправнуки нацистов. «Вы, немцы, никогда с нами не расплатитесь, – поясняет знающий себе цену израильтянин, – вы ведь платите только проценты с долга, который будет висеть над вами до скончания времен!» Короче, еврейская мораль умещается целиком в нулях и цифрах.

................

И если меня когда-нибудь спросят, заранее пригвоздив к позорному столбу, не являюсь ли я гнусным перебежчиком и предателем, я, пожалуй, спрошу в ответ: не является ли экстремальным предательством истины, родины и самого себя вера в Великого Сталина? В его похабное наплевательство на отдельную человеческую жизнь? Идти на смерть за перемазанный кровью и энкэвэдэшными экскрементами, выдуманный еврейскими провокаторами «синий платочек»? Сражаться и умирать за победу гулага и вечное торжество группового, корпоративного, крысиного принципа!? В темную-темную жидо-коммунистическую ночь, когда только пули свистят по степи…

«Нет, – со всех сторон будут кричать мне, – это ты негодяй и подлец!»

33

Если у ненависти и есть какой-то предел, заоблачная вершина и острый, как копье, пик, то это – неприятие красоты. Неприятие той режущей взор определенности, той, скажем так, прямоты, рядом с которой не уживается ни одна в мире кривизна. Ненависть питается исключительно материализмом, норовя всадить свое жало в недоступную ей сферу духа, да, в сферу любви, расчитывая при этом на обыкновенную, часто дипломированную и в целом совершенно нормальную глупость. Глупый не познает своего врага, он просто его уничтожает, поскольку познать можно только… в любви. И если уж на то пошло, то не один только лживый и наглый еврей является человеком, но так же и нацист, гонящий этого еврея в шею. И тот и другой – люди, и весь вопрос в том, сколько любви каждый из них способен в себя принять. Ответ, надо полагать, очевиден. «Мы не остановимся перед тем, чтобы уничтожить девяносто процентов русского населения», – доложил в полном соответствии с кровавой практикой Лейбы Троцким вождь мирового пролетариата. И в каждом без исключения русском городе или селе есть сегодня улица Ленина и соответствующий гранитный монумент. Это я к тому, что любви как познавательной силы, как, собственно, силы Христа, в нас пока еще слишком мало. Куда охотнее мы принимаем за аксиому ложь, воспитывая во лжи своих же детей: мы ею упиваемся.

--------------
Ольга Рёснес.
Аушвиц, горсть леденцов.

Tags: избранные, книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment