gallago (gallago) wrote,
gallago
gallago

Гибель "Индигирки"

Благодаря комменту у Германыча узнала про Индигирку -- как то прошла инфрмация мимо.
---------

Факт выхода парохода “Индигирка” в рейс с наличием на борту пассажиров являлся грубейшим нарушением правил мореплавания, ибо пароход “Индигирка” исключительно грузовое судно и перевозка на нем пассажиров противоречила законодательству о мореплавании.
   Преступный риск перевозки пассажиров на непригодным для этой цели судне было допущено к тому же в условиях поздней осени, плавание когда сопряжено с непогодой. Распоряжение о выходе судна в рейс с пассажирами на борту исходило от начальника мортранспорта Дальстроя КОРСАКОВА и не взирая на то, что указанное распоряжение было явно преступным, руководящий состав судна выполнил его, а капитан порта Нагаево СМИРНОВ оформил выпуск судна в рейс, не осуществив возложенных на него законом прав - задержать выход судна. Ни начальник мортранспорта Дальстроя КОРСАКОВ, отдавший преступное распоряжение, ни капитан судна и его помощники, выполнившие преступное распоряжение, ни капитан порта СМИРНОВ, осуществляющий надзор за безопасностью мореплавания, не приняли каких-либо мер к тому, чтобы снабдить судно спасательными принадлежностями (плоты, пояса, круги и т.д.). Материалы в отношении КОРСАКОВА и СМИРНОВА выделены в отдельное производство. (том I л.д. 51).
   Количество спасательных принадлежностей на судне ограничивалось двумя шлюпками вместимостью по 40 чел. каждая, спасательными поясами по количеству членов экипажа и 12 спасательными кругами, между тем как на борту находилось 1173 чел. (пассажиров и экипажа).
В 0 часов 12 декабря 1939 года вахту принял второй помощник капитана ПЕСКОВКИЙ. Судно продолжало следовать компасным курсом 264о (-12о вест). В 0 час. 30 минут видимость ухудшилась, так как судно было покрыто пургой. На мостике находились вахтенный пом. капитана ПЕСКОВКИЙ и капитан ЛАПШИН. Наличие на борту пассажиров требовало особой осторожности и бдительности при судовождении, между тем капитан ЛАПШИН допустил преступный риск, желая пройти пролив Лаперуза, на взирая на шторм от норда-норд норд-вест 9 баллов и пурги.
Следуя в бакштаг-галфрид при силе ветра в 9 баллов, капитан ЛАПШИН и его помощник ПЕСКОВСКИЙ не приняли мер во внимание того, что судно неизбежно, в этих условиях, к тому же без груза, должно иметь значительный дрейф левого галса. Больше того, открыв 12 декабря в 1 час 20 минут огонь маяка, в направлении право по носу -1 румба, капитан и вахтенный помощник решили, что находятся правее курса и приняли огонь за маяк “Камень опасности”. (том I л.д. 52-188, 189-311).
   При неблагоприятных для плавания метеорологических условиях и возможности ошибок в счислении капитан ЛАПШИН и вахтенный 2-ой помощник капитана ПЕСКОВСКИЙ ни разу не приняли мер к определению местонахождения судна путем промера глубин.
Примерно в 2 часа 15 минут впереди, по носу, открылся берег, судно следовало полным ходом и ЛАПШИН при виде опасности не дал полных ход назад, а преступно рискуя, решил избежать опасности, сделав поворот вправо, не уменьшая хода, когда же поворот на ветер не удался, ЛАПШИН дал команду “лево на борт”, но судно примерно минут через пять после того, как открылись признаки берега, получило удар подводной частью левого борта о банку, после чего машине была дана команда “стоп”. С того момента машина вышла из строя, т.к. гребной винт от удара о камни заклинился о рудар-пис.
   Пассажиры охваченные паникой, при отсутствии каких-либо спасательных принадлежностей, бросились из трюмов на палубу, метались по палубе и при появлении крена падали за борт. Среди пассажиров находилось 50 человек подследственных и 835 чел. бывших заключенных, отбывшие срок наказания, которые сопровождались конвоем. В панике один из конвоиров подверг выходящих из трюма пассажиров оружейному обстрелу. В спущенную на воду шлюпку правого борта уселось восемь членов команды судна и два пассажира, при этом четверо из команды уселись в шлюпку самовольно. Указанными лицами фалины были перерезаны и шлюпка отошла от борта. Из лиц, покинувших судно, в шлюпке остались живыми и вышли не берег четыре члена команды и один пассажир.
   13 декабря в полдень к месту аварии прибыл плавающий под японским флагом пароход “Карафуто-Мару” и находящиеся на борту п/х “Индигирка” оставшиеся в живых пассажиры и члены экипажа были сняты. В трюмах погибшего п/х “Индигирка” оставались еще пассажиры, которые не могли проникнуть наверх, т.к. судно лежало на борту и люки были залиты водой.
   Капитан ЛАПШИН покинул судно и перешел на борт парохода “Карафуто-Мару”, не взирая на то, что в трюмах погибшего судна, которым он командовал, оставались еще живые люди (до 200 чел.).
   Находящиеся в трюмах люди были извлечены японскими властями только 16 декабря 1939 года путем прорезов в бортах судна, а в четвертом трюме не было сделано и этого.
   Таким образом было спасено только 27 человек, которые еще в силах были хвататься за спускаемые японцами концы, а слабосильные и больные в силу своей слабости за концы удержаться не в силах, были обречены на гибель. (том II л.д. 119-126).
   Руководство, покидая потерпевшее судно, даже не предупредило оставшихся в трюмах людей, что наверху известно о их существовании и что им будет оказана какая-либо помощь в спасении, в результате чего пассажиры, просидев в беспомощном состоянии четверо суток, сделали для себя вывод, что о их существовании наверху ничего неизвестно, кончали жизнь самоубийством, путем перерезания вен и утоплением в воду. (том II л.д. 119-126).
Рассказ спасшегося  --   Когда “Индигирка” подошла к проливу Лаперуза, погода испортилась. Начался шторм, дождь сменился сильным снегопадом. Похолодало. Матросы освободили в угольном бункере рядом с машинным отделением место, и туда перешли женщины с детьми, семейные. Этим вечером, 11 ноября, я сидел в своем трюме, вслушиваясь в удары волн. Было холодно, грустно, и я решил сходить к своим мастерам, проведать, как они устроились. Время близилось к полуночи.
   Палуба была в снегу, обледеневшая. Только сделал несколько шагов, - поскользнулся и упал. Дошел до трапа, где располагались каюты команды, поднялся на вторую палубу и здесь снова растянулся, сильно ударив правую руку. Я не суеверный, ни в какие приметы не верю, но тут мне стало не по себе. Подозрительно показалось, с чего бы это я, такой крепкий парень, дважды не смог на палубе удержаться.
   С нехорошим предчувствием спустился в бункер. Тусклая лампочка освещала трюм, людей, вповалку лежащих на полу.
   Старший засольный мастер Сергей Данилович Лысянок примостился на досках под трапом, другой мастер, Чирва, сидел на чемодане. Вспомнили свою работу на путине, размечтались, как через два-три дня придем во Владивосток, и все будет позади: и шторм, и теснота. Лысянок встал со своих досок и говорит: - Ложись, Николай, поспи немножко.
   Здесь было тихо, тепло, уютно, но не знаю, почему, именно в этот момент какая-то сила заставила меня выйти на палубу. Уже поднимаясь по трапу, услышал, как кто-то спросил, который час, и пекарь ответил: четыре утра.
   “Индигирка” шла полным ходом. Снег, подгоняемый сильным ветром, сплошной пеленой застилал все вокруг. Пароход резко подняло на волне, и я ухватился за рельс, который поддерживал капитанский мостик. В этот момент послышался сильный треск и скрежет. Нос судна резко отбросило вправо. Я глянул в сторону моря и рядом с бортом “Индигирки” увидел буруны и белую пену на волнах. Подводные скалы. Немедля бросился в трюм и сказал, что пароход наскочил на камни. И тут мы услышали, что машина остановилась. Затем сильно заработала задним ходом. От резкого толчка мужчины попадали на палубу. Погас свет. Машина еще несколько раз “чих-пых” и замолчала. В тишине закричали женщины, заплакали дети.
   Я выскочил на палубу и увидел бегущего матроса. В руке у него был металлический стержень, привязанный к бечевке. Матрос стал драить мелом прут, а потом отвинтил пробку и опустил стержень в трубу. Я не моряк, но много ходил на пароходах на путину и знал, для чего проделывают эту операцию. Когда матрос поднял стержень и я увидел, что он и веревка мокрые, у меня сжалось сердце - прошло не более 10 минут, как ‘’Индигирка” наскочила на камни, а вода в трюме поднялась до полутора метров.
   Волны раскачивали пароход и все дальше забрасывали его на камни. “Индигирка” стала ложиться на правый борт. Ухватившись за трос, я забрался на крыло капитанского мостика. В это время механики сумели подорвать клапан на котлах, чтобы они не взорвались, и из трубы смерчем вылетела струя раскаленных углей.
   Стало светать, и я увидел страшную картину. Вода сорвала с кормового трюма доски, брезент, которыми он был закрыт. И каждая волна выносила десятки и десятки кричащих в ужасе людей. Многие от страха лишились рассудка, хватали друг друга и гибли в пучине. Со стороны носового трюма, где находились заключенные, раздавались залповые выстрелы.
   Матросы отвязали шлюпку и спустили на воду. Я сбежал с мостика. Шел такой густой снег, что нельзя было разглядеть ничего вокруг. Вдруг мимо меня проскочил начальник охраны, словно за ним кто-то гнался, и спрыгнул в лодку. Тут отпустили концы, и шлюпка скрылась...
   То что мне пришлось увидеть, не придумаешь и не знаешь, как описать. У меня в цехе мужчина икрянщиком работал, а его жена поваром. Когда случилась трагедия, он первым из трюма выбрался, а потом волна жену вынесла и совсем близко к борту прибила, рукой достать можно. Но палуба льдом покрыта, наклонена. Я мужчине кричу: “Ложись, будем держать тебя за ноги, а ты ее подхватишь”. Но он растерялся, стал бегать и кричать: “Дайте веревку, веревку дайте”. Набежала волна, и женщина пошла на дно. Все это за секунды произошло.
-------------
Разместили нас в красивом здании. Японцы сразу оказали большое внимание. Пришли врачи, представители Красного Креста. А когда жители узнали, что среди спасенных есть дети, стали приносить им одежду, обувь, игрушки. Много делегаций приходило. Японские женщины тянулись к малышам. Со стороны смотришь - словно это ее ребенок, родной. Целые сутки готовы были детей носить на руках. Многие сфотографировались с нашими ребятишками.
   Японцы потребовали составить список, и мы с бухгалтером переписали часть спасенных. Когда закончили перепись, то оказалось, что нас в зале находилось 312 человек. Утонул наш зав. складом Гончаров, вот действительно, кому какая смерть суждена, не избежишь. Погиб мой земляк Фастозец Михаил из деревни Милоградово... Среди спасенных было 14 детей. Самому младшему один месяц, а старшей - девочке - 8 лет.
   С нами постоянно находились работники торгпредства, часто приходил консул Тихонов. Вот они и говорили, как вести себя. Японцы предложили сходить в город, а Тихонов говорит: не надо, всякое может быть. Однажды он нам показал на полицейских, играющих в карты, и предупредил: “Вы меньше язык распускайте, они все понимают, а по-русски лучше вас говорят”. После этого нас как парализовало. Люди даже к двери, что на улицу вела, перестали подходить.
   Однажды Тихонов нам сказал: “Скоро вас на допросы будут вызывать, говорите, что ничего не знаете. Станут папиросу предлагать - не берите. Отпечатки пальцев останутся, потом неприятности будут”. И еще он сказал, что мы счастливо отделались. Вот месяц назад в связи с хасанскими событиями японцы наш пароход арестовали, тоже с рабочими с промыслов, так целый месяц их в тюрьме продержали.
   И вот так-то после обеда меня вызывают на допрос. Я зашел в комнату. Там было два человека. Японец, сидевший за столом, приветливо привстал, поклонился и предложил сесть. Говорил по-русски чисто, без акцента. Подал мне коробочку с папиросами. Я вспомнил нашего консула и говорю: “Не курю”. И действительно, я в жизни никогда не курил. Японец меня спрашивает, что писали наши газеты о событиях на границе у Хасана. Отвечаю, что все это время был на рыбозаводе, а на рыбалку газеты не привозили. Спрашивали меня, знаю ли я грамоту, служил ли в армии, интересовались, какой глубины речка Тауй, есть ли на ней пирсы. На все отвечал: неграмотен, не служил, на реке никогда не был.
...Наконец объявили, что за нами пришел пароход “Ильич”. Мы видели его стоявшим в порту, но нас не отправляли. Японцы пояснили, что еще не всех погибших кремировали, и они не могут вручить урны с прахом для родственников.
...Едва “Ильич” прошел остров Аскольд, как нас встретил небольшой ледокол “Казак Поярков”. С .него пересело несколько командиров НКВД и примерно пятьдесят солдат. Всех загнали в трюм, поставили часовых. Было это вечером 26 декабря. А к причалу морвокзала нас поставили в полночь. Объявили, что выходят только рабочие Тауйского рыбозавода. Шел я сквозь строй солдат, солдаты были и на причале. Здесь меня встретил управляющий Инского района М.С.Плотников. Крепко пожал руку и сказал, что дома меня ждут.
   Шел домой в свой поселок Рыбак и думал, что сказать, как бы не напугать жену, мать. Ведь на “Ильиче” нас переодели в балахоны, которые привезли для заключенных, был я наголо острижен. Таким никогда с путины раньше не возвращался. Дверь открыла мать, потом жена с сестрой из комнаты выбежали. “Ты на “Индигирке” тонул?”, - перебивают друг друга. Я им соврал, чтобы успокоить, что на другом пароходе шел. Потом уже, за столом, когда по рюмочке выпили, я рассказал им правду, да и то не всю.
   Больше ни я, ни мои товарищи на рыбозавод на путину не выезжали. Не давали нам пропуска. Начальник НКВД говорит: “Вам нет сейчас доверия. Может, вы шпионы, вас японцы завербовали...”.
Tags: кровавый счет, нет слов!
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments