gallago (gallago) wrote,
gallago
gallago

НА ЩИТЕ


Возвращение в Германию первых пленных.

(Из книги И.Кузнецовой Зона милосердия. В косых скобках -- мои примечания.)

Три дня езды без остановки \за границей, в Польше, в Германии остановки запрещены\ – испытание для всех больных, трудно переносимо для пассажиров двух критических вагонов и смертельно для Вальтера. \Вальтер -- не военнопленный, его вывезли на работы в 15 лет, к 18-ти годам он получил в шахтах неизлечимый туберкулез.\

Оставить его в Кенигсберге невозможно. \Руководство приказало: в дороге трупов быть не должно. Отвечаете головой.\ Это уже вопрос не его – Вальтера, а моего личного спасения. Оставленный здесь, он умрет на другой день. Это совершенно очевидно. А я, сколько бы ни прожила на этом свете, понесу с собой тяжесть неизбывного греха за ничем не оправданное малодушие.
......

Поезд шел очень неровно, то уменьшая, то увеличивая скорость. Временами так медленно, что, казалось, можно выйти из вагона и пойти с ним в ногу. Это создавало удручающее настроение. Конечная цель представлялась недосягаемой. Иногда скорость движения увеличивалась, постукивание колес становилось отчетливее. И конечная цель казалась совсем близкой. Но радостное ощущение длилось недолго. Вскоре поезд опять переходил на «шаговый» режим. Конечная цель вновь терялась где-то вдали. Весь трехдневный путь через Польшу в закрытом вагоне я прожила без всяких внешних впечатлений. У меня была конкретная цель. Ее достижение определялось работой, которая и выполнялась. Малую скорость Вальтер переносил легче. Большую часть времени он дремал, оживлялся редко. В эти моменты с некоторым трудом присаживался, вступал в разговор. Задавал простые вопросы: где едем, какое сегодня число, скоро ли конец пути? Иногда упоминал о родителях. Они уже не очень молодые – он третий ребенок. Две старшие сестры – взрослые. Отец – юрист, не воевал. Мать – художница по тканям. Странно – он ничего не знал о них более трех лет. И ни разу не усомнился в том, что они живы и ждут его.
.........
Больные все труднее переносили дорогу, теряли силы и слабели на глазах. Вчера днем еще один больной, пожилой, истощенный человек, после длительного кашлевого приступа, задыхаясь, воскликнул: – Я сейчас умру. Слава Богу, этого не случилось. После лекарства ему стало лучше. Сегодня он тих и спокоен. Мне казалось, все это никогда не кончится. Поезд уже не может остановиться.
....
Что-то вдруг резко изменилось. Я открыла глаза и с удивлением обнаружила, что мы стоим. Снаружи доносились знакомые звуки открываемых дверей. Значит, я спала. Вальтер лежал на спине и улыбался: – Мы приехали! Голос был совсем другой – в нем звучали победные нотки.

В вагоне уже никто не спал. Переговаривались, как обычно, шепотом. Я не могла понять, где мы стоим. В этот момент солдат открыл дверь нашего вагона. Лихо и весело произнес: – Мы приехали! Боже мой, неужели это правда? И все позади? Посмотрела на часы – было 5 часов утра. Я вышла из вагона. Совсем темно. Где стоим – непонятно. Вокруг ни одного строения. Ни станции, ни города. В вагонах было шумно от множества голосов. Где-то, очень далеко, мелькнул яркий свет и погас. И вдруг, или мне показалось, еле слышные звуки музыки. Внезапно – резкий гудок паровоза. Я еле успела вскочить в вагон. Опять «шаговый» режим движения. И вновь мелькание света вдали. Неожиданно где-то совсем близко – справа, слева, спереди – понять невозможно, – десятки сливающихся голосов грянули приветствие, подобно нашему многократно повторяемому – урррррррааа! Оно гулким эхом пронеслось вдоль всего эшелона, вернулось обратно, столкнулось с новой волной, и мелкими руладами рассыпалось в разные стороны.

А свет все приближался, стал ярким и уже не исчезал. Появились очертания домов. И в нарастающем ослепительном свете ламп, фонарей, юпитеров я увидела людей, – их было великое множество. Двумя, тремя рядами они стояли по обе стороны железнодорожного полотна, образуя сплошной коридор, по которому медленно шел поезд. У многих в руках были разноцветные флажки. Размахивая ими, они радостными криками приветствовали эшелон, а поезд, словно заразившись общей торжественностью, очень медленно и важно двигался по живому коридору. Вдалеке разорвалась петарда, за ней – другая, третья. И вдруг десятки разноцветных воздушных шаров заколыхались в воздухе. А музыка звучала все громче. Больные скопились у открытых дверей, их радостные реплики вплетались в общее торжество звуков. Поезд шел вблизи домов. На подоконниках распахнутых окон, на балконах, на крышах домов – всюду люди. Отовсюду громкие приветствия. Поезд остановился у площади, освещенной множеством фонарей. Именно этот свет нам так приветливо мерцал издалека. Музыка зазвучала громче. Совсем близко вступил второй оркестр. Расширяя и варьируя мелодию, откликнулся третий. Все потонуло в искрящихся и сверкающих звуках, от которых ощутимо дрожал воздух. И вдруг взошло солнце.
......

Из окон, на крышах и балконах люди приветственно махали разноцветными платками, флажками, пускали воздушные шары. С подоконников, с балконов свешивались пестрые ковры, яркие дорожки и просто куски цветных тканей. И всюду цветы, море цветов. Все это трепетало на ветру и сверкало в ослепительных лучах солнца. И над всем необозримым пространством гремела музыка. Торжественные бравурные марши сменялись легкими воздушными вальсами, словно обгоняя их, вплеталась шаловливая полька, ее вытеснял строгий полонез, и вдруг широко разливалась мелодия задушевной песни. И внезапно присоединившись к оркестру, ее подхватывал неизвестно откуда появившийся хор. Торжество и большое скопление людей ни в коей мере не нарушало обычно размеренной работы соответствующих служб по приему эшелона. Двери вагонов были открыты. Около них сгрудились больные, наблюдая за происходящим. Толпе подходить к поезду не разрешалось. Ей была указана по периметру площади граница, переступать которую запрещено. Никаких заграждений или присутствия служителей, охраняющих порядок, не потребовалось.

В течение нескольких длительных часов ожидания публика не нарушала указанную границу. Лишь изредка из толпы с надеждой в голосе выкрикивалось какое-нибудь имя. Из эшелона ни разу никто не отозвался. Процесс передачи больных длился довольно долго. Все это время также легко и весело звучали оркестры: то все вместе, то игриво соперничая и переговариваясь друг с другом. Это развлекало все возрастающую толпу и подогревало нетерпение больных. Я сделала последний укол Вальтеру и простилась с ним. Наконец, закончилась перекличка по вагонам. Отдельная группа из трех человек – двое представились врачами – принимала у меня больных по документам. Больных из двух «критических» вагонов я передала персонально. Все бумаги были подписаны. Все больные переданы. Моя миссия была окончена. Из служебного здания я вышла на площадь.

Замолчавшая во время повагонной проверки музыка грянула с новым искрящимся задором. И вдруг резко оборвалась на высокой ноте. В торжественной тишине на площадь упали с большим интервалом произнесенные слова: – Германия приветствует своих возвратившихся сынов. Когда смолк шквал приветственных криков и угас последний звук бравурного марша, тот же голос произнес: – Начинается выход из вагонов. Этот процесс тоже невероятно затянулся. Выходили с трудом, очень медленно, даже относительно крепкие больные. Все они сильно устали за дорогу. Большинству требовалась помощь. Я с нетерпением ждала, когда очередь дойдет до Вальтера. Я за него не боялась, но мне очень не хотелось, чтобы понадобились носилки. Но произошло почти чудо: с небольшой поддержкой, он сам вышел из вагона и сделал несколько шагов по родной земле. Затем ему потребовалось сесть. В этот момент я почувствовала, что полностью вознаграждена за свои волнения.

...Мне удалось выполнить задуманное: почти умирающего Вальтера я довезла живым и не заболела туберкулезом. Вместе со своими помощницами я стояла у двери нашего вагона. Больные из средних и задних вагонов подходили прощаться, говорили теплые слова. Из передних вагонов, навстречу общему потоку движения, первыми подошли немецкие врачи. За ними последовали и другие. Это становилось опасно. В Советском Союзе не любили массовых явлений. Вдогонку всем этим теплым излияниям от бывших врагов-иностранцев, дома, по возвращении, можно было получить статью, вплоть до «измены родине».

Я ушла в вагон и через щель полузакрытой двери до конца досмотрела «Выход из вагонов». Последнее, что я увидела в свою щель, было красивым дополнением к общей картине праздника. Группа детей младшего школьного возраста подбежала к поезду, и стала бросать цветы выходящим. А музыка все разливалась по площади. А что же наши герои? От всей этой торжественной феерии: приветственных криков сотен людей, вышедших ночью навстречу прибывшим, несмолкаемой радостной музыки, множества цветов, от ярких лучей солнца, словно в их честь заливающих площадь – оттаивали озябшие сердца. И пришло понимание, что они – вот такие, какие есть – больные, слабые, немощные, ни к чему не пригодные, они нужны своему народу. Что жизнь их не кончилась. И что в этой новой, пока совсем неизвестной действительности им тоже найдется место. И от этого сознания, без их усилий, как-то сами собой расправились плечи, выпрямилась согбенная спина, выше поднялась голова. И на извечный мучительный вопрос: «А, может, и вправду не все потеряно?» – у каждого в душе прозвучал робкий положительный ответ.

Пышность встречи, устроенной нашему эшелону, ошеломляла. Никто, конечно, ничего подобного не ожидал. Я была бесконечно рада за наших больных, за Вальтера… Но, Боже мой, какой мучительной и тяжкой болью сжалось мое сердце, когда я подумала об участи наших военнопленных – солдат и офицеров Советской Армии, попавших в плен. Приказ нашего правительства, еще до начала военных действий звучал жестоко: «В плен не сдаваться. У каждого солдата должна быть последняя пуля – для себя». Но войны без пленных не бывает. Много было их и в нашей армии. И никто не знает, сколько тысяч советских солдат, беззаветно защищавших страну, попав в плен, навсегда лишились родины. Бесчеловечный приказ о военнопленных действовал и после войны. Используя все средства информации, радио, газеты, книги, правительство внушало народу, что все попавшие в плен – изменники, предатели, шпионы иностранных разведок. Ужасным было то, что многие верили....
Лихие звуки победного марша внезапно прозвучали рядом с эшелоном и прервали поток горестных мыслей.

Tags: мемуар, милосердие, плен
Subscribe

  • С.Л.Франк. De profundis

    Сборник статей о русской революции (1918) Из глубины \фрагмент\ Казалось бы, дьявольское наваждение, нашедшее на нас, уже кончается, и петух,…

  • список прославленных

    https://vk.com/holocaust_lie?w=wall-27474752_29051 В недавно открывшемся Музее еврейского народа («Ану») в Тель-Авиве, представлены…

  • В 1912 году Ротшильды вдруг

    резко продали весь свой процветающий нефтяной бизнес в России 1905 Большевики выдвинули в Баку заведомо неприемлемые политические требования:…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments