August 11th, 2021

............

Очень верно Солоухин пишет о большевицких "расстрелах".

Это не были расстрелы -- не били барабаны, не выстраивался взвод, не исповедовал перед этим священник, не спрашивали последнего желания, не завязывали глаза...

Расстрел -- это процедура, расстрел подразумевает законность.

У большевиков были просто убийства.
Подлые выстрелы в затылок.

о взаимопонимании

"Наибольшая трудность заключается в отсутствии взаимопонимания между людьми физического и умственного труда. Вина за это лежит, прежде всего, на последних. Честные рабочие уважают знание и признают умственное превосходство работников умственного труда. Ненависть к ним, которую разжигали марксисты, возникала, главным образом, по их собственной вине. Они ставили знание выше жизни, смотрели на рабочих, не обладающих такими же знаниями, как на неполноценных, сверху вниз, и в итоге теряли всякую связь с ними, не могли уже разговаривать с ними просто и естественно…
Обе части народа должны соединиться в служении… Работникам умственного труда есть чему поучиться у рабочих. В коллективе из 1000 работников умственного труда больше склок, сплетен и ненависти, чем на фабрике, на которой работает 1000 человек. Среди рабочих больше развито чувство товарищества. Интеллигенты должны научиться разговаривать с ними просто и естественно как о повседневных заботах, так и о народе, государстве и вечности…".

(Георг Узадель)

----------

"Западноевропейские и восточноевропейские установки и отношение к войне кажутся совершенно противоположными и тем не менее, если сравнить их с немецкой установкой, обнаружится их общая черта – расчет на успех, так как только успех придает смысл человеческим деяниям, в том числе и войне. Если спросить на Западе и на Востоке, в чем ценность и значение отдельной человеческой жизни, в частности, жизни солдата, вам ответят: в том, что она средство достижения конечного состояния, до которого сам этот человек, по всей вероятности, не доживет. Сами по себе его действия, таким образом, ценности не имеют. Хуже того: они обретают ценность лишь в том случае, если достигнут успех, и бессмысленны, если успеха нет, то есть если мир не осчастливлен капитализмом и демократией или не спасен коммунизмом и бесклассовым обществом. Таким образом, индивидуальная жизнь сама по себе не имеет смысла ни на Западе, ни Востоке Европы: она может обрести смысл и ценность в случае успеха и утратить их при неудаче.
Для немецких основных установок успех и неудача вообще не играют решающей роли. Даже совершенно безуспешные действия не кажутся нам бессмысленными, если они предприняты из убеждений, имеющих ценность сами по себе. В этом плане весьма показательно, что годовщина 9 ноября 1923 года празднуется у нас более торжественно, чем годовщины великих побед… Эта основная установка определяла и отношение наших великих мыслителей к войне".

(Август Фауст)

-------------


"Настоящий командир должен стремиться к тому, чтобы как можно меньше опираться на страх и наказания и сделать прочной основой своего руководства обоюдное доверие. Если офицер завоевал доверие своей личностью, своим умением и человеческими качествами, он должен выражать и доверие к своим подчиненным или, если это невозможно, - желание доверять им. Нельзя сделать людей надежными и правдивыми, если над каждым солдатом без всякой надобности будет стоять унтер-офицер, над унтер-офицером – офицер и надо всеми – командующий, который никому не доверяет".

(Зигфрид Зорге)

....................

"Народ, который раньше и последовательней всех начал заботиться  о своей наследственной ценности, о максимальном числе своих детей и внуков получает в великой исторической борьбе преимущество перед другими народами, которое, правда, может сказаться только через поколение, но в будущем обеспечит ощутимый перевес в силе, решимости и исторической эффективности".

(Вальтер Гросс)
.....................

"Чтобы стать великим, народ должен быть талантливым, боевым и дисциплинированным. Эти качества не присущи в равной мере всем расам как дар природы. Они скорее являются следствием долгого воспитания, прежде всего, в процессе организованного ведения войн. Европа была местом сильнейшей концентрации очень активных и воинственных народов".

(Вильгельм Мюльман)
............

"Из иностранных писателей надо отбирать лишь тех, кто ясно показывает тип другого народа, или тех, в ком мы чувствуем родственную душу".

(Рудольф Бенце)

......

"Только тот, кто через воспитание в школе познакомился с культурным, хозяйственным и прежде всего политическим величием собственного отечества, сможет проникнуться внутренней гордостью по поводу того, что он принадлежит к данному народу. Бороться я могу лишь за то, что я люблю. Любить могу лишь то, что я уважаю, а уважать лишь то, что я по крайней мере знаю".

----



ВК

служба

Эпизод о вдове Оленгрэн, которую, очень неожиданно для нее, вызвали во дворец.

Через полтора месяца около домика в Коломне остановилась придворная карета. “Придворный лакей в пелерине с орлами слезает с козел и спрашивает Александру Петровну Олленгрэн.
  – Это я, – отвечает Александра Петровна.
  – Вам письмо. Из Аничкова дворца. – И подал большой, глянцевитый, твердый пакет.
  – Ответ можете дать словесный, – добавил строго лакей, поджал губы и, сделав бесстрастное лицо, стал осматривать потолок.
  Мать не знала, что ей делать с конвертом: разорвать? Страшно – стоит штемпель: “Аничков дворец”. Почтительно разрезать? Нет поблизости ни ножниц, ни ножа… А нужно спешить: лакей – с орлами, его не вот-то задерживать можно… Вскрыла шпилькой.
  На твердой, слоновой бумаге какая-то неизвестная дама по имени М.П. Флотова писала матери, чтобы она немедленно, в присланной карете, приехала по очень важному делу в Аничков дворец. Если не может приехать сегодня, то за ней будет прислана карета в будущее воскресенье, ровно в 12 с половиной часов дня.
  У матери затряслись руки, губы, и она еле могла выговорить:
  – Буду в следующее воскресенье, в двенадцать с половиной часов дня.
  Лакей почтительно выслушал, был секунд пять в каком-то ожидании, потом крякнул и ответил:
  – Слушаюсь.
  Поклонился, вышел и, с замечательной легкостью вскочив на козлы, актерским уверенным жестом поправил завернувшуюся пелерину с орлами. Лошади тронули, и пустая блестящая карета, какой никогда не видывали в Коломне, покачиваясь на длинных рессорах, блистая железными, до серебра натертыми шинами, двинулась в обратный молчаливый путь. Мы проводили ее теми глазами, какие бывают на картинах у людей, созерцающих крылатую фортуну, катящую на одном колесе…
  Переполох в Коломне был невероятный. Шли разговоры о тюрьме, о наследстве и почему-то о севастопольской войне.
  Почему мать не поехала во дворец сразу? Потому что не было приличного платья.
Прижав к груди таинственное дворцовое письмо, она понеслась к своему доброму гению, к начальнице коломенской гимназии Н.А. Нейдгардт. Та проявила желание пойти на самые щедрые жертвы и сказала, что весь ее гардероб к услугам матери. Было выбрано добротное, строгое и достойное платье, была вызвана портниха, которая что-то ушила, что-то пришила, где-то сделала новые стежки, присадила пуговицы, проутюжила через полотенце… Мать лишилась сна, аппетита, плакала по ночам и каждую ночь во сне видела длинные волосы.
  И в следующее воскресенье, ровно в 12 часов, та же карета остановилась у нашего подъезда, и тот же лакей с орлами вошел в дом и почтительно доложил матери:
  – Экипаж ждет-с.
  И мать, делая торопливые кресты, поехала, бледная как смерть…”
....

  “Ее привезли обратно в той же придворной карете, в какой она уехала. Тот же гордый и величественный лакей почтительно отворил ей дверцу и почтительно же поддержал ее за локоть. И теперь уже мать не растерялась и успела что-то сунуть ему в руку. Ощутив шелест бумаги, величие склонилось перед скромностью, и мы, дети, корректно наблюдавшие эту сцену со стороны, поняли, что не нужно бежать и тормошить мать, а нужно выждать, пока она не взойдет на крыльцо и не войдет в дом, – и вообще нужно держать себя скромнехонько, пока волшебный и таинственный экипаж не скроется из глаз.
  Когда мы проникли в дом, то увидели следующую картину: мать в своем великолепном, с чужого плеча, платье сидела на стуле и как-то беззвучно повторяла:
  – Сказка, сказка, Аннушка, скажи, ради Бога, сплю я или нет?
  – Да не спите, барыня, а в полном параде. Сейчас пирожок кушать будем.
  Увидев нас, мать беззвучно заплакала и сказала:
  – Услышал Бог. Услышал Бог папочкину молитву. Хороший человек был ваш папочка. Бог правду видит, да не скоро скажет…

..............





Вдове Оленгрэн предложили воспитывать маленьких цесаревичей.

Как ни заманчивы были эти обещания, мать решительно отказалась, ссылаясь на страх, великую ответственность и на неподготовленность.
  – Тогда, – сказала Флотова, – посидите здесь, а я пойду доложить.
  Минут через пять она вернулась в сопровождении милой и простой дамы, которая разговаривала с ней на весеннем приеме в Зимнем дворце. Эта была Великая Княгиня Цесаревна Мария Федоровна. Мать сделала глубокий уставной реверанс, которому их обучали в институте, и поцеловала руку.
  – Вы что же? Не хотите заняться с моими мальчиками? Уверяю вас, что они – не шалуны, они очень, очень послушные, вам не будет слишком трудно, – говорила с акцентом Великая Княгиня, и мать, потом десятки раз рассказывая об этом, неизменно добавляла: “и из ее глаз лился особый сладкий свет, какого я никогда не видела у других людей”.
  – Но, Ваше Императорское Высочество, – взмолилась мать, – ведь это же не обыкновенные дети, а царственные: к ним нужен особый подход, особая сноровка!..
  – Какая такая “особая” сноровка? – вдруг раздался сзади басистый мужской голос.
  Мать инстинктивно обернулась и увидела офицера огромного роста, который вошел в комнату незаметно и стоял сзади.
  Мать окончательно растерялась, начала бесконечно приседать, а офицер продолжал басить:
  – Сноровка в том, чтобы выучить азбуке и таблице умножения, не особенно сложна. В старину у нас этим делом занимались старые солдаты, а вы окончили институт, да еще с шифром.
  – Да, но ведь это же – наследник Престола, – лепетала мать.
  – Простите, наследник Престола – я, а вам дают двух мальчуганов, которым рано еще думать о Престоле, которых нужно не выпускать из рук и не давать повадки. Имейте в виду, что ни я, ни Великая Княгиня не желаем делать из них оранжерейных цветов. Они должны шалить в меру, играть, учиться, хорошо молиться Богу и ни о каких престолах не думать. Вы меня понимаете?
  – Понимаю, Ваше Высочество, – пролепетала мать.
  – Ну а раз понимаете, то что же вы, мать четверых детей, не сможете справиться с такой простой задачей?
  – В этом и есть главное препятствие, Ваше Высочество, что у меня – четверо детей. Большой хвост.
  – Большой хвост? – переспросил будущий Александр Третий и рассмеялся. – Правильно, хвост большой. У меня вон трое, и то хвост, не вот-то учительницу найдешь. Ну, мы вам подрежем хвост, будет легче. Присядем. Рассказывайте про ваш хвост.

   Минут через пять она вернулась в сопровождении милой и простой дамы, которая разговаривала с ней на весеннем приеме в Зимнем дворце. Эта была Великая Княгиня Цесаревна Мария Федоровна. Мать сделала глубокий уставной реверанс, которому их обучали в институте, и поцеловала руку.
   – Вы что же? Не хотите заняться с моими мальчиками? Уверяю вас, что они – не шалуны, они очень, очень послушные, вам не будет слишком трудно, – говорила с акцентом Великая Княгиня, и мать, потом десятки раз рассказывая об этом, неизменно добавляла: “и из ее глаз лился особый сладкий свет, какого я никогда не видела у других людей”.
   – Но, Ваше Императорское Высочество, – взмолилась мать, – ведь это же не обыкновенные дети, а царственные: к ним нужен особый подход, особая сноровка!..
   – Какая такая “особая” сноровка? – вдруг раздался сзади басистый мужской голос.
   Мать инстинктивно обернулась и увидела офицера огромного роста, который вошел в комнату незаметно и стоял сзади.
   Мать окончательно растерялась, начала бесконечно приседать, а офицер продолжал басить:
   – Сноровка в том, чтобы выучить азбуке и таблице умножения, не особенно сложна. В старину у нас этим делом занимались старые солдаты, а вы окончили институт, да еще с шифром.
   – Да, но ведь это же – наследник Престола, – лепетала мать.
   – Простите, наследник Престола – я, а вам дают двух мальчуганов, которым рано еще думать о Престоле, которых нужно не выпускать из рук и не давать повадки. Имейте в виду, что ни я, ни Великая Княгиня не желаем делать из них оранжерейных цветов. Они должны шалить в меру, играть, учиться, хорошо молиться Богу и ни о каких престолах не думать. Вы меня понимаете?
   – Понимаю, Ваше Высочество, – пролепетала мать.
   – Ну а раз понимаете, то что же вы, мать четверых детей, не сможете справиться с такой простой задачей?
   – В этом и есть главное препятствие, Ваше Высочество, что у меня – четверо детей. Большой хвост.
   – Большой хвост? – переспросил будущий Александр Третий и рассмеялся. – Правильно, хвост большой. У меня вон трое, и то хвост, не вот-то учительницу найдешь. Ну, мы вам подрежем хвост, будет легче. Присядем. Рассказывайте про ваш хвост.
   Мать начала свой рассказ.
   – Ну, тут долго слушать нечего, все ясно, – сказал Александр Александрович, – дети ваши в таком возрасте, что их пора уже учить. Правда?
   – Правда, – пролепетала мать, – но у меня нет решительно никаких средств.
   – Это уже моя забота, – перебил Александр Александрович. – Вот что мы сделаем: Петра и Константина – в Корпус, Елизавету – в Павловский институт.
   – Но у меня нет средств! – воскликнула мать.
   – Это уж моя забота, а не ваша, – ответил Александр Александрович, – от вас требуется только ваше согласие.
   Мать в слезах упала на колени.
   – Ваше Высочество! – воскликнула она, – но у меня есть еще маленький Владимир.
   – Сколько ему? – спросил Наследник.
   – Восьмой год.
  – Как раз ровесник Ники. Пусть он воспитывается вместе с моими детьми, – сказал Наследник, – и вам не разлучаться, и моим будет веселей. Все лишний мальчишка.
   – Но у него характер, Ваше Высочество.
   – Какой характер?
   – Драчлив, Ваше Высочество…
   – Пустяки, милая. Это – до первой сдачи. Мои тоже не ангелы небесные. Их двое. Соединенными силами они живо приведут вашего богатыря в христианскую веру. Не из сахара сделаны.
   – Но… – попыталась вмешаться Мария Федоровна.
   Наследник сделал решающий жест.
   – Переговоры окончены, – сказал он, – завтра же вашими старшими детьми займутся кому следует, а вы времени не теряйте и переезжайте к нам.
   – Но у меня еще Аннушка.
   – Что еще за Аннушка?
   – Прислуга моя многолетняя.
   – На что вам прислуга? У вас будет специальный лакей.
   – Ваше Высочество, но я к ней привыкла.
   – Отлично, если привыкли, то имейте в виду, что за Аннушку я платить не намерен. Это дело мне и так влетит в копейку. Вы меня понимаете?
   – Ваше Высочество, это уж мой расход.
   – Ах, если это ваш расход, то я ничего не имею. Итак, сударыня. Да бросьте вы эти коленопреклонения. Учите хорошенько мальчуганов, повадки не давайте, спрашивайте по всей строгости законов, не поощряйте лени в особенности. Если что, то адресуйтесь прямо ко мне, а я знаю, что нужно делать. Повторяю, что мне фарфора не нужно. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся – пожалуйста. Но доказчику – первый кнут. Это – самое мое первое требование. Вы меня поняли?
   – Поняла, Ваше Императорское Высочество.
   – Ну, а теперь до свидания, – надеюсь, до скорого. Промедление – смерти безвозвратной подобно. Кто это сказал?
   – Ваш прадед, Ваше Высочество.
   – Правильно, браво! – ответил Наследник и, пропустив впереди себя Цесаревну, вышел из комнаты”.


-------------------------

Эпизод из воспоминаний Владимира Оленгрэна, приведенный Солоухиным в его "Чаше", примечателен много чем, но для меня в первую очередь -- образом царского лакея.
У нас привыкли это слово воспринимать в презрительном, уничижительном контексте.
А здесь выступает фигура царского слуги, "слуга" от слова "служба".  Служба почетная, думаю, нелегкая, очень важная.  Ведь мы помним, что "короля играет свита". 

Так что -- и здесь пере-осмысление устоявшегося.