July 11th, 2021

Мой комментарий к записи «Невиновные женщины, убитые Сталиным» от takoe_nebo

"Мудрый государственник Джугашвили, поднял церковь, укрепил нравственность... И цены снижал, цены!... "

Тьфу.

Ах да, — еще : "он же ничего не знал, не мог же читать все уголовные дела" — вот такую отмазку сегодня прочла.

Что у людей в головах? что у них в душах?!

Посмотреть обсуждение, содержащее этот комментарий

Спасём!

Если в 2016-м Трамп призывал «сделать Америку снова великой», то теперь об этом речи уже не идёт. «Спасём Америку!» — совсем другой слоган, алармистский. Тут не до величия — спасти бы то, что осталось!

Ответ на вопрос «от кого спасать?» для собравшихся был очевиден. От леваков-социалистов, обманом захвативших власть в стране. От администрации Байдена, с воровской торопливостью уничтожающей все достижения эпохи Трампа. От радикальных демократов, пытающихся подменить саму суть американского образа жизни, американских идеалов, американской мечты...

«Завтра, — сказал Трамп, — мы будем отмечать 245 лет славной независимости Америки: и кстати, этого им не отменить». Неужели даже Четвёртое июля — главный (пока что) праздник США, День независимости — находится под угрозой? Пока, конечно, о его отмене речь не идёт, но вот праздничный салют над горой Рашмор в Южной Дакоте Байден уже запретил.

https://russian.rt.com/opinion/881967-benediktov-ssha-tramp-politika-miting?fbclid=IwAR1K3Ybne8vVgatbEYTpXXj1a2w9nxvx-tFLPgo2E3y2KMmTUHc2LFESors

что делается?!

Еще один президент, не принявший вакцинацию, погиб. Президент Гаити, отказавшийся колоть своих граждан АстраЗенекой, был расстрелян неизвестными убийцами. Ему предшествовали президенты Танзании, Мадагаскара и еще ряда стран. Видимо, неизвестная сила, стоящая за ковидом, не терпит возражений. Байден кается, что не справился с вакцинацией, и приказывает ходить по домам и вынуждать. Так что странный поворот в России от 16-го июня можно понять. Возможно, власти вынуждены. Ну, а народ может саботировать.


ФБ Можегова


нифига себе.............

гей-революция

Сенатор Джо Маккарти, попытавшийся очистить авгиевы конюшни американской политики и культуры, ударил и по гомосексуальному подполью. Для Маккарти слова гомосексуалист и коммунист были почти синонимами. Гомосексуальное, левое и леволиберальное контркультурное подполье были сообщающимися, взаимо-перетекающими сосудами: гомосексуалист был почти наверняка леваком, а левак, в большой степени вероятности, особенно, если он принадлежал к культурной богеме — гомосексуалистом. Опасения Маккарти были оправданы и в том плане, что гомосексуалист всегда являлся удобной мишенью для вербовки и шантажа, и проводником чуждой большинству населения идеологии. Руководствуясь этими соображениями, Эйзенхауэр в 1953-м г. подписал Указ, запрещающий, в интересах национальной безопасности, правительству нанимать гомосексуалистов на любые должности.
Однако эпоха маккартизма стала лебединой песней американского консерватизма.
«Наши двери трещат под напором», как в том же 1953-м году говорил консервативный сенатор Маккарэн, предупреждая Конгресс против катастрофической политики мультикультурализма. Через десять лет гром грянул. И тщательно готовящаяся до сих пор в «клубах по интересам» леволиберальная революция хлынула на улицы, в СМИ, на концертные площадки и телевидение.
Гомосексуалисты, евреи и чернокожие – наши главные национальные меньшинства и надежда в борьбе за гражданские права, как еще в 1951 году говорил американский писатель Эдвард Сагарин.
Именно этот единый блок «пролетариата и творческой интеллигенции» начинает эру борьбы за гражданские права «Маршем на Вашингтон» М.Л. Кинга в 1963, в котором принимают участие и такие видные гей-активисты (впрочем, еще без открытых заявлений) как Джек Николс и Франклин Э. Камени…
Мелкие и малочисленные, то здесь, то там, выступления гомосексуалистов имеют место и в будущем, но настоящим прорывом становятся так наз. «стоунвольские бунты» 1969-го, с которых берет начало история современных гей-парадов.
Стоунволл — это что-то вроде гейского Первомая. Сами же адепты даже любят сравнивать события с Взятием Бастилии. (Что вполне уместно, если вспомнить заточенного там в те дни Маркиза де Сада).
....

Даже сегодня, несмотря на тотальный захват медиа, безудержную пропаганду, жесточайший прессинг и репрессии в отношении инакомыслящих, 50% американцев продолжают считать гомосексуализм неприемлемым.
Однако революция продолжается и захватывает все новые рубежи. Но настоящей силы, способной всерьез противостоять им, увы, не нашлось.
Так что имеет смысл учить историю. Всего через пару лет после «стоунвола» Америку накрыла «эра порношика», когда обычное и гей-порно хлынуло на экраны больших американских кинотеатров…
А в июне 1999 года МВД США торжественно присвоило бывшему зданию гей-притона «Стоунвол инн» звание Национального исторического памятника…




Вся статья https://www.facebook.com/ilichenator/posts/4337858072938700

Миядзаки

... В 1945 году, когда кончилась война, мне было четыре года. По мере того как я рос, на глазах менялась оценка довоенного периода японской истории: его будто вовсе не было. Эти годы старались не замечать, будто их аннулировали.
Но я разговаривал с моими родителями, и их воспоминания доказывали мне, какой прекрасной была та эпоха. Вовсе не серой, как старались показать после войны, а прекрасной, радужной, полной надежд; то было время, когда мои мама и папа влюбились друг в друга.
Мне хотелось показать людей, которые жили тогда, любили и надеялись. Да, мир готовился к войне, но прототип героя «Ветер крепчает» — авиаконструктор Дзиро Хорикоси — пережил тогда самые светлые годы своей жизни.
Может быть, поэтому он в моем воображении слился с другим свидетелем довоенных лет — писателем-декадентом Тацуо Хори, написавшим знаменитую повесть «Ветер крепчает» о своей невесте, умирающей в туберкулезном санатории.
Мой Дзиро из мультфильма — нечто среднее между двумя историческими личностями. Иногда я представляю себе, как они случайно встретились бы в кафе у Токийского университета и Тацуо Хори сказал бы Дзиро: «Хорошие у тебя получались самолеты!»
Вряд ли он стал бы обвинять его в милитаризме и службе силам зла. Ведь тогда мало кто представлял, к чему приведет эта война…
Умничать задним числом очень просто. Посмотрим еще, что скажут о нас через полвека. Оба они, Хори и Дзиро, были счастливы в ту тревожную эпоху и вовсе не были пацифистами, что я и показал. Что ж теперь, вычеркнуть их из истории? Меня обвиняют в нехватке антивоенного пафоса и даже, представьте, называют нацистом. А я всего лишь не хотел лгать...
— Удивительное свойство ваших сказок — почти полное отсутствие злодеев и отрицательных персонажей. Даже у тех, которые кажутся негодяями, всегда есть причины вести себя именно так, и зрители в конечном счете способны их понять и даже стать на их сторону. Это что-то японское?
— Скорее уж русское! (Открывает лежащий на столе альбом Билибина.) Помните «Василису Прекрасную»? Героиня приходит к Бабе-яге — и та ведь ее не съедает, а выслушивает и даже помогает! Слушает — значит, не кушает. Неужто она после этого злая? Каждое магическое существо — сложное, оно не может быть только добрым или только злым.
И вообще, создать кого-то злого и победить его в конце сказки — слишком простой путь к катарсису. Так поступают те, кому не хватает фантазии и силы воображения. А я не люблю однозначных оценок, мне не нравится деление на черное и белое, плохое и хорошее.
Возьмите ту же Вторую мировую войну: Япония страдала очень много — но и виновата перед многими, чувство этой вины мы испытываем до сих пор. Как после этого объявлять кого-то хорошим, а кого-то плохим?
В Италии, например, договорились считать барона Капрони, моего персонажа из «Ветер крепчает», злодеем и пособником фашизма. Я же не могу к нему так относиться, для меня он фантазер и изобретатель самолетов — который, кстати, строил заводы и создавал рабочие места. При этом разработанные им самолеты во время войны никто так и не использовал! Не пригодились...

ТРУП КРАСОТЫ

СЕРГИЙ БУЛГАКОВ. ТРУП КРАСОТЫ (по поводу картин ПИКАССО), 1914
...Нет, ибо это есть все же искусство, и большое искусство при болезненности своей, при всей своей растленности. Получается ужасающий парадокс: гнусное искусство, уродливая красота, бездарная талантливость.
Ибо талантлив же художник такой мощи, такой мистической и художественной подлинности и убедительности, и если он пленен и связан, то не затронут в самой природе своей, не до конца преображен злом.
Иначе он сделался бы бездарностью, ибо бездарен, метафизически бездарен (в смысле подлинного, неворованного творчества) самозванный соперник Творца, и являть вид творчества он может, лишь развращая чужие творческие индивидуальности, дабы их силами высказывать себя.
Полная победа зла убивает художника и обнаруживает подлинную бездарность, пустоту и напыщенность «демона» с его павлиньим оперением (прозрения Врубеля). Пикассо, в качестве полярной противоположности, или сопряженной с ним антиномии, приводит на мысль Беато Анжелико, — художника, вдохновлявшегося не злою, но благою силой.
Кажется, что нельзя повесить картины Пикассо и Беато Анжелико рядом в одной комнате, они не вынесут друг друга: мне рисуется фантастический образ, что либо картины Пикассо испепелятся, оставив после себя только вонь и копоть, либо через демонские искажения просветлеет их художественная правда и под чешуей наглой срамоты «женщины» с пейзажем» окажется... «жена, облеченная в солнце».
Метафизически это так и есть: именно в этом смысле Пикассо и есть большой художник, ибо ему ведомы ритмы красоты и явлен ее лик. Он видит ее пакостно, рисует ее клеветнически (διαβολος, диавол, и есть клеветник), как гнусную карикатуру, но рисует именно этот, подлинный лик красоты, который он видит, и эта-то подлинность видения и спасает его как художника, но она же делает его и таким соблазнительный и страшным.
Однако уродство это есть лишь субъективная призма, самость художника, порождение его «субъективного, идеализма», красота же есть сущее и пребывающее содержание творчества, хотя для него самого загримированное и завуалированное. Такова эта страшная антиномия творчества Пикассо...

......


Господствующая их тема есть, бесспорно, женщина, сама Женственность, художественно схватываемая и постигаемая под разными ликами. Как же видит, как ощущает художник эту Женственность? В этом ключ к уразумению его творчества, ибо Женственность, Душа мира, есть материнское лоно искусства, а вместе и его любовь. Она предстает в творчестве Пикассо в несказанном поругании, как уродливое, отяжелевшее, расползающееся и разваливающееся тело, вернее сказать, труп красоты, как богоборческий цинизм («Женщина с пейзажем»), дьявольская злоба («После бала»), разлагающийся астральный труп («Дама») с змеиною насмешкой колдуньи («Дама с веером»). И все эти лики живут, представляя собой нечто вроде чудотворных икон демонического характера, из них струится мистическая сила; если долго смотреть на них, испытывается род мистического головокружения. Они изображены с такой художественной убедительностью и мистической подлинностью, что невозможно ни на минуту сомневаться в искренности самого певца «Прекрасной дамы», в демоническом стиле и в мистическом реализме его искусства.



Далее https://omiliya.org/article/trup-krasoty-prot-sergii-bulgakov?fbclid=IwAR0KWygtVbxG8iVHlMIjLIg0im3Iuz_4mTolCRozN7O4SnhMLnfP9Dtt9XM


Убийца музыки


Двенадцатитональная система Шёнберга, которую маэстро назвал «додекафо́нией» (от греч. δώδεκα — двенадцать и греч. φωνή — звук), отрицала всякую иерархию, благозвучие и гармонию, признавая лишь абсолютное равноправие «серий» из «двенадцати между собой соотнесённых тонов».
Грубо говоря, в рояле Шёнберга больше не было ни октав, ни белых, ни чёрных клавиш — все звуки оказались равны. Что, несомненно, было весьма демократично.
Очевидно, что коммунисту Адорно революция Шёнберга пришлась по душе. Однако, мысль его шла гораздо дальше мысли Шёнберга, не оставившего никакой философской интерпретации своей системы.
Зато Адорно, как социолог, психолог и философ, с энтузиазмом принялся за её философское обоснование, соединяя музыкальную революцию с социальной.
Двенадцатитоновая музыка, убеждал своего читателя Адорно, освобождала от принципа господства и подчинения. Равноправие моментов в двенадцатитоновом ряду возвращает к истинной музыкальности экспрессивного языка и вместе с тем создает образы примирения через непримиренное.
Констеллятивное согласие взрывается, и через разломы и расщелины бывшей целостности в мир врываются жалобы и стоны непримиренной действительности. Фрагменты, диссонансы — это уже не «язык ангелов», но язык страдающего земного человека, изнемогающего от удручающей бессмысленности бытия…
В переводе на нормальный человеческий язык, эти излияния означали следующее: музыка должна быть изгнана из храмов и дворцов, вылиться на улицы и площади, где отныне творится новая революционная реальность.
Если прежняя музыка была «языком ангелов» и стремилась к «преображению страстей», то новая — становилась голосом «непросветлённого страдания» маленького человека, каждой «страдающей единицы», её боли и ужаса. Все же прежние иерархии, как не отвечающие стремлениям индивида, требовали, согласно Адорно, упразднения.
Музыка, в видении нашего философа, оказывалась неким «социальным шифром». Социальная и музыкальная системы как бы отражали друг друга. Возьмём, например, отношения дирижера и оркестра: что это, как не прямая модель общества подавления?
Дирижёр подавляет оркестр, оркестр в свою очередь ненавидит дирижера. Как тотальность, внутренне расколотая и расщепленная, оркестр являет собой микрокосм общества, раздираемого антагонизмами, где власть одного непомерно разбухает за счет бессилия всех…
Вот вам в миниатюре гегелевская диалектика господина и раба «Феноменологии духа»: «Оркестр — политическая единица, в котором разыгрывается драма осуществления власти».
Музыка — продолжает Адорно, — это единственная область, где человек может схватывать настоящее, настоящее, которое способно длиться. Поэтому именно музыке дано ломать застывшие формы, «разрушать законченность» общественного бытия, «взрывать» тот «затвердевший» социум, который есть лишь «кунсткамера, имитирующая жизнь».
Итак, взять традицию немецкого романтизма, скрестить ее с левой идеологией и взорвать изнутри — вот мысль, с которой начинает Адорно свой поход против традиции, и которую последовательно развивает в своих работах: «Философии новой музыки», «Введении в социологию музыки», «Эстетической теории» итд…
В 1933-м, вместе с другими франкфуртцами, Адорно бежит из Германии сперва в Англию, а затем в США, где его приятель Макс Хоркхаймер даёт ему место в своём институте.
Здесь же он пишет «Философию новой музыки» (1948), и, вместе с Хоркхаймером, «Диалектику просвещения» — «самую чёрную книгу критической теории», по слову последнего из могикан франкфуртской школы, Юргена Хабермаса.
Вся западная цивилизация (включая Римскую империю и христианство) объявлялась в этой книге клинической патологией и представала бесконечным процессом подавления личности и утраты индивидуальной свободы.

Вся статья
https://www.facebook.com/groups/arheofuture/posts/815021289154279/


из фб