March 17th, 2021

террор как основа государственной политики

Исследователь политических репрессий в СССР и советских органов госбезопасности кандидат исторических наук Алексей Георгиевич Тепляков, признанный специалист в своей области, является членом редколлегии многотомной «Книги памяти жертв политических репрессии в Новосибирской области» и автором нескольких десятков научных работ, в том числе, книг «Непроницаемые недра»: ВЧК-ОГПУ в Сибири. 1918-1929 гг." (М., 2007); «Процедура: Исполнение смертных приговоров в 1920-1930-х гг.» (М., 2007); «Машина террора: ОГПУ-НКВД Сибири в 1929-1941 гг.» (М., 2008); «Опричники Сталина» (М., 2009). В беседе с севастопольским исследователем Дмитрием Соколовым, Алексей Георгиевич поделился своим мнением о революции 1917 г., красном и белом терроре, сталинских репрессиях конца 1930-х гг., военного и послевоенного времени.


Революция 1917 г. была катастрофой. Результатом революционной модернизации стало огромное усиление государства на основе архаизации общества, в котором укрепились феодальный уклад (закрепощение крестьян в колхозах, прикрепление рабочих к предприятиям, формирование новых сословий) и были видны даже элементы рабовладельческого уклада в виде массового использования труда бесправных заключённых.
     События эпохи «большого террора» (1937-1938 годов) завершили силовое переформатирование советского общества, которое усилиями НКВД было в основном избавлено от тех слоёв и личностей, которые считались негодными для социализма. Репрессии, ликвидировавшие активную часть общества, дали необходимый эффект подчинения, но стали основной причиной массового коллаборационизма в годы войны, вызвали множество долговременных национальных конфликтов, прорвавшихся в другую эпоху. Эпоха чисток сформировала уродливый социум с перевёрнутыми моральными принципами и лишённый подлинной элиты. Мы не преодолели последствий этого террора – слишком велики оказались человеческие потери, и это сказывается до сих пор. И то, что наши люди боятся государства и не верят ему, но охотно подчиняются государственной машине и пропаганде – это тоже следствие массовых убийств, пик которых пришёлся на 1937 и 1938 гг. Сейчас мы волей президента возвращаемся к советской эпохе, и это тоже во многом следствие эпохи «государственного ужаса», ярчайшим выражением которого явился «большой террор».

     – Одним из наиболее мифологизированных эпизодов гражданской войны в России являются репрессии и акты насилия, которые проводили антибольшевистские силы. Особенно много говорится о белом терроре в колчаковской Сибири. Насколько соответствуют реальности оценки масштабов преследований на территориях, подконтрольных колчаковцам, которые приводятся советскими и некоторыми современными авторами?

     – Следует понимать, что репрессивная политика белых правительств имела свою логику – шла гражданская война, в которой стороны считали друг друга преступниками и отказывались видеть во враге человека с какими-то правами. Белые преследовали лидеров и активистов советской власти и компартии, подавляли многочисленные крестьянские восстания, спровоцированные большевиками и эсерами. Крестьянские восстания отличались жестокостью, напоминающую времена пугачёвщины, а красные партизаны нередко проводили практику настоящих социальных чисток. Жестокость белых носила ответный характер и чаще всего была заметно меньше, чем у противной стороны. Оценки количества жертв Колчака, Деникина, Врангеля и других белых вождей завышались советской пропагандой когда в разы, а когда – и на порядок. И до сих пор газетная публицистика большевиков для многих исследователей имеет силу доказанных фактов. Я много в последнее время занимаюсь историей красного и белого террора гражданской войны и могу уверенно сказать – архивные источники говорят о том, что основная часть обвинительного материала большевистского лагеря с фактической стороны совершенно несостоятельна.

........


– Уравнивание красного и белого террора скрывает принципиальную разницу между большевиками и белыми и лишено научной перспективы. Первые считали террор не только универсальным инструментом решения всех проблем (военных, политических, экономических, идеологически), но и средством достижения однородности общества, избавленного от «эксплуататоров»; вторые – применяли террор для восстановления логичного и основанного на праве государственного порядка. Разумеется, были частые эпизоды, в которых насилие белых превосходило масштабы преступлений большевиков. Мстили белые жестоко и это в основном зависело от позиции военных властей, которые легко, например, уничтожали военнопленных. Но затем белые предпринимали попытки (малоуспешные) включить военнопленных в свои силовые структуры, явно отказываясь от слепой мести. Огромное количество активных большевиков и эсеров было освобождено на поруки, под обещания исправиться и т.д. Здесь белая власть, напротив, часто демонстрировала непозволительную слабость своей государственности, которая только-только складывалась и была, конечно, деформирована преобладанием военной администрации. Мне ближе точка зрения об эксцессивно-истероидном характере белого террора, где много было от обычной для военных жестокости, которую, кстати, осуждала немалая часть антибольшевистского лагеря. В белой власти сохранялось много элементов правового государства, в красном же они практически отсутствовали. Грубо говоря, там, где белые вразумляли плетью и нагайкой, красные чаще использовали винтовки и пулемёты. Также принципиально важно, что красные всемерно раздували террор и много позже гражданской войны, не в силах отказаться от этого удобного для них инструмента.

     – Если репрессии со стороны белых во многом мифологизированы, то как обстоит дело с красным террором, точнее, свидетельствами о нём из антибольшевистского лагеря, а также эмигрантской печати? Можно ли доверять материалам деникинской Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков и книге Сергея Мельгунова о красном терроре?

     – В многочисленных мемуарах белоэмигрантов налицо масса совершенно объективных данных, хотя, конечно, часто встречаются факты и оценки, которые вызывают сомнения. Я внимательно изучаю свидетельства эмигрантов и вижу, что многие данные, которые раньше могли показаться преувеличениями, хорошо подтверждаются новооткрытыми архивными документами.


– Была ли принципиальная разница между чекистами, действовавшими в начальный период советской власти и теми, кто проводил массовые репрессии в конце 1930-х гг. и в 1940-е – начале 1950-х гг.

     – В личном составе была существенная разница, но всё же не принципиальная. Среди чекистов первого призыва преобладали лица, привыкшие к жестокостям гражданской войны и всемерно её раздувавшие. Близкий Дзержинскому Мартин Лацис печатно призывал уничтожать раненных пленных, а его помощница Вера Брауде прямо писала: «Я сама всегда считала, что с врагами все средства хороши..."

– Репрессии конца 1930-х гг. связывают преимущественно с деятельностью органов НКВД. Какую роль в событиях 1937−1938 гг. сыграли другие советские правоохранительные и репрессивные ведомства (прокуратура, суд, милиция)?

     – Милиция была главным помощником чекистов, обеспечивая своими многочисленными кадрами крупные репрессивные кампании. Без милиционеров чекисты не смогли бы столько уничтожить. Многие работники милиции отметились и в пытках, и в массовых расстрелах. Судебно-прокурорская система в эпоху «большого террора» была активно включена в истребление населения, либо преступно бездействуя перед лицом попрания всех законов, либо помогая чекистам допрашивать арестованных и добиваться подтверждения выбитых показаний в судебных заседаниях. Прокуроры, судьи, милиция – важные шестерни карательного механизма. Правда, исключая 1937−1938 гг., прокуроры и судьи нередко пытались защищать права арестованных, сопротивляясь наиболее жестоким формам чекистской работы.

– В чём заключалась специфика советских репрессий в ходе Великой Отечественной войны?

     – Они широко затрагивали как тех, кто состоял на учётах в органах НКВД-НКГБ (чекисты активно «добирали» тех, кто уцелел в конце 1930-х годов), так и многих военнослужащих, из числа которых особисты неустанно фабриковали тысячи «заговорщицких» и «изменнических» организаций. Чекисты за войну расстреляли только по суду 158 тыс. военнослужащих. Следует сказать, что репрессии военного времени в гораздо большей степени касались действительных преступников. Вместе с тем следует учитывать, что основная часть жертв – это свыше 10 млн. осуждённых за нарушения трудовой дисциплины, а также более двух миллионов представителей так называемых «наказанных народов» – немцев, чеченцев, калмыков, крымских татар, карачаевцев, турок-месхетинцев и многих других.
     Фактически массовым убийством стало истребление голодом и непосильным трудом более миллиона заключённых ГУЛАГа. Причём следует учитывать и сотни тысяч тех умерших, которые были «актированы», то есть освобождены перед смертью, чтобы не портить статистику. Очень жестоким было и отношение к военнопленным – в лагерях умерло порядка миллиона немцев и их союзников.

     – Авторы и публицисты неосталинистского и левого толка, как правило, преуменьшают масштабы и число жертв репрессий в СССР. Для чего используют цифры, приведённые известным историком Виктором Земсковым. Насколько достоверной и исчерпывающей является данная информация?

     – В.Н. Земсков первым издал уникальный статистический материал ВЧК-НКВД-МВД о репрессиях. Но источниковедом оказался посредственным, сильно занижая цифры подвергшихся преследованиям, слишком доверяя ведомственной статистике. Земсков именует всех осуждённых не по ст. 58 УК РСФРСР «уголовниками» (между тем из 16 млн. осуждённых с 1941 по 1956 гг. за нарушения трудовой дисциплины так называемых «указников» в лагеря попало не много ни мало 4 млн); называет резко преуменьшенные официальной статистикой цифры расстрелянных в 1933 и 1941 гг.; игнорирует громадную смертность в общих местах заключения Наркомата юстиции (домзаках, колониях) первой половины 1930-х годов, «актирование» сотен тысяч заключённых лагерей, которые в большинстве своём умерли в заключении или сразу после освобождения. В его работах, особенно в последней книге о репрессиях «Сталин и народ. Почему не было восстания», много и другой научной, а также политической тенденциозности.


nampuom_pycu

(в сокращении)

==========================================

Ужас в том, что этот террор как метод остался приемлем в сознании и чиновников и граждан (многих) -- как крайняя мера, может быть, но  в принципе приемлем.

Мой комментарий к записи «Оккупированная Россия» от artemiy1729

сейчас такое не только у нас, но и по всем государствам европейского человечества... увы.

При этом от многих правых слышишь: какое мне дело до Европы и Америки? пусть хоть провалятся!

Посмотреть обсуждение, содержащее этот комментарий

Этика войны

Что можно и чего нельзя на войне


arzamas.academy


Начиная с древних эпох у участников сражений было мнение о том, кто проявляет в них доблесть, а кто пользуется недостойными приемами. Так, со времен «Илиады» зафиксировано отношение к луку как к недостойному оружию. Достойные ахейские и троянские герои противостоят друг другу в одиночных схватках с копьями или мечами. Луком же вооружен Парис, чей вероломный поступок послужил началу войны 


: на протяжении всего эпоса подчеркивается его трусливость и женоподобность. Типичная схватка с его участием в XI главе Илиады описывается так: Парис, спрятавшись за могильным камнем, подкарауливает Диомеда, одного из наиболее могущественных ахейских воинов, и, воспользовавшись тем, что тот снимает доспехи с убитого троянца, ранит его стрелой в пятку. В ответ раненый Диомед называет его «подлым стрельцом». То, что именно Парис позже поразит стрелой непобедимого Ахиллеса, также подчеркивает особую злосчастность рока этого героя, который не был побежден в поединке, но пал от бесчестного удара.

В своих текстах греки рассуждали о справедливости и в более практическом смысле. В частности, Платон в «Государстве» указывал на недопустимость обращения плененных эллинов в рабов и осуждал мародерство на поле боя.
... Философ и политик Марк Туллий Цицерон в трактате «Об обязанностях» говорил о войне как о крайнем средстве, поскольку люди, в отличие от животных, могут решать споры путем переговоров. По мнению Цицерона, «войны надо начинать с целью, не совершая противозаконий, жить в мире; но после победы надо сохранять жизнь тем, кто во время войны не был ни жесток, ни свиреп…» Он признавал необходимым «воздерживаться от жестокости» в войнах, где речь идет «о славе нашей державы» (а не о вопросе ее жизни и смерти), и считал, что обязательства, данные неприятелю, необходимо соблюдать так же, как и любые другие.
В римской армии подразделения лучников и метателей пращи считались вспомогательными войсками и получали меньшее жалованье, чем легионеры. В этом смысле римская военная машина сохраняла пренебрежительное отношение к оружию, позволяющему убивать на расстоянии.
-----------
Во время христианизации отношение к войне во многом определялось традициями германских варварских племен, постепенно захвативших власть над территорией Западной Европы и установивших там свои королевства. Они смотрели на войну как на вариант Божьего суда: результат сражения должен был указать, кто прав, а кто виноват в возникших препирательствах. Это обуславливало многие особенности ведения войны — в частности, схватки должны были быть максимально наглядными. Места сражения устанавливали заранее — обычно на берегах рек (хотя это далеко не всегда объяснялось тактической необходимостью). На безопасном расстоянии за происходящим могли наблюдать окрестные и не участвующие в сражении «симпатизанты» той или другой стороны, чтобы быть свидетелями, как вершится «правосудие». Подобный взгляд на войну как на способ определения правой стороны накладывал определенные ограничения на способы ведения военных действий, удерживая от приемов, которые бы сочли «бесчестными». В подсознательной форме эти взгляды продолжают сохранять влияние и сейчас.
........

К XIV веку, с развитием книжности, появлением университетских центров и общим усложнением гуманитарной жизни в Западной Европе окончательно формулируется концепция bellum justum — справедливой войны. Согласно этим представлениям, также опирающимся на сочинения Грациана , Фомы Аквинского  и учение Блаженного Августина, война должна иметь справедливую причину (то есть преследовать цель защиты от зла, восстановления справедливости или возмещения нанесенного ущерба и т. д.), войне должны предшествовать переговоры и попытки добиться требуемого мирным путем. Войну имеет право объявлять только носитель суверенной власти, то есть государь (что, между прочим, ограничивало права духовных властей на объявление войны — даже в случае Крестовых походов римские папы могли лишь объявлять призыв к походу, который должен был быть поддержан европейскими монархами). Кроме того, у войны должны быть понятные и достижимые цели. Дискуссии средневековых схоластов о войне, среди прочего, привели к победе мнения, что войны не могут вестись для обращения народов в христианскую веру, так как насилие не является побудительной причиной для смены мировоззрения.

Духовенство в Западной Европе стало одним из инициаторов введения прямых ограничений на применение насилия во время вооруженных конфликтов. Отчасти это объяснялось тем, что Католическая церковь оказывалась единственной структурой, действующей на всем пространстве Западного мира, разделенного феодальными междоусобицами, а потому могла служить естественным балансиром интересов. «Движение Божьего мира», начавшееся в конце X века по инициативе французских епископов, требовало от всех участвующих в различных феодальных конфликтах воздерживаться от ограбления крестьян и церковного имущества и насилия над клириками. От рыцарей требовали присяги в исполнении данных обещаний (частично этого удавалось добиться принуждением со стороны тех светских властителей, которые были заинтересованы в ограничении конфликтов). В это же время вводилось также и «Божье перемирие», предписывающее конфликтующим сторонам воздерживаться от войны в определенные дни. Фактически именно в документах церковного «движения Божьего мира» впервые было сформулировано понятие, что некомбатанты, то есть лица, не участвующие непосредственно в войне, не должны быть жертвами насилия, а их имущество также подлежит охране. Позже эти представления вошли в западноевропейские рыцарские кодексы, которые предписывали «идеальному» воину оберегать жизнь и имущество мирных жителей.

Отношение к луку в Средние века продолжало быть пренебрежительным. Он не считался приличным оружием для рыцаря (кото­рому, правда, дозво­лялось использовать лук во время охоты на диких зверей). Состоявшие в средне­вековых войсках отряды лучников набирались из простолю­динов, и даже к вошедшим в легенды стрелкам из лука, таким как Робин Гуд или Виль­гельм Телль, отношение было соответствующее. При всех их доблес­тях — это прежде всего простолюдины, к тому же, в случае Робин Гуда, занимающиеся разбоем.

Еще более негативное отношение сформировалось к арбалету. Оружие, которое с далекого расстояния с легкостью пробивало рыцарский доспех, рассматривалось практически как «изобретение дьявола» 

. На Западе в 1139 году лук и арбалет стали поводом для особого постановления Второго Латеранского собора Католической церкви. Это оружие как слишком разрушительное и бесчестное было запрещено использовать в войнах между христианами. Фактически это первый пример, когда использование какого-либо оружия пытались ограничить на уровне международного соглашения.

Похожее отношение долгое время сохранялось и к огнестрельному оружию — начиная с XIV века, когда в боевых действиях в Европе и Азии стал все более широко использоваться порох. Стрелять из тяжелых и неудобных приспособлений, извергающих дым и поражающих противника на расстоянии, также не считалось достойным способом ведения боя. На Востоке первые примитивные приспособления для стрельбы часто поручали обслуживать невольникам. В России стрелецкое войско тоже набиралось из простолюдинов и служило за плату. На заре использования огнестрельного оружия к тем, кто его применял, могли относиться крайне жестоко. Известно, что итальянский кондотьер XV века Джанпаоло Вителли отрубал руки пленным аркебузирам — то есть относился к ним как к нарушающим законы войны. Со временем без огнестрельного оружия уже стало невозможно вести бои и нравственной оценке оно подвергаться перестало.

Эпоха Реформации и религиозных войн привела к глубокому кризису рыцарских представлений о методах ведения войны. Когда жители Европы стали принадлежать к разным религиозным формациям, многие сдерживающие моральные ограничения были устранены. Войны между католиками и протестантами в XVI–XVII веках и их апофеоз — Тридцатилетняя война 1618–1648 годов стали примером чудовищной и мало чем сдерживаемой жестокости с обеих сторон.

Кошмар межрелигиозной войны привел к целому ряду сдвигов в философской и политической мысли Европы, и в частности к зарождению международного права в том виде, в котором оно существует в настоящее время — включая, в том числе, предоставление суверенным правителям всей полноты власти на своей территории. После этого принадлежность европейских стран и их правителей к разным христианским исповеданиям перестала считаться поводом к ведению войн.

Способ ведения войны в XVIII веке, когда дисциплинированные армии совершали сложные маневры (зачастую действительно оказывавшиеся важнее самих битв), являясь лишь орудием в спорах своих монархов, способствовал тому, что война сопровождалась многочисленными разного рода рыцарскими условностями. Офицеры неприятельских войск иногда могли салютовать прославленным главнокомандующим противника и учтиво решать, чье войско произведет первый залп. Отношение к войне как к «спорту королей» способствовало снижению ожесточения. Пленным офицерам могли оставлять личную свободу, в случае если те давали честное слово не пытаться сбежать. Пленник при этом отпускался лишь по окончании боевых действий и при уплате выкупа.

При этом, несмотря на корректное отношение к мирным жителям, ничто не мешало по старинному праву накладывать контрибуции на занятые города, а иногда полностью грабить захваченный неприятельский лагерь или крепость. Сочетание обычаев и прямых возможностей ведения войн, таким образом, не исключало жестокостей и несправедливостей (что почти неизбежно в таком деле, как война). Тем не менее общий дух времени и профессионализация армии все же вводили военное насилие в определенные рамки.

Жестокий дух войны был вновь спущен с цепи благодаря научному прогрессу и тем социально-политическим процессам, которые происходили на протяжении «большого XIX века», как иногда принято называть период между началом Великой Французской революции 1789 года и стартом Первой мировой войны в 1914-м.

Одним из важных последствий Великой Французской революции стало превращение войны в дело всей нации. Призыв 1792 года к гражданам взяться за оружие, который дал старт революционным войнам, позволив разгромить первую антифранцузскую коалицию, стал первым примером войны как общенационального усилия. Революция коренным образом изменила подход к войне — она уже не была делом монарха, сувереном становился французский народ, который, в соответствии с революционной логикой, и принимал решение о войне. При этом война получала идеологическое наполнение. Она могла и должна была вестись за распространение новых идеалов. Соответственно, тот, кто не принимал новые идеалы на занимаемых французами территориях, мог считаться врагом (теоретически — не французов, а собственного народа, которому французы несли освобождение), и потому суровое преследование таких врагов считалось обоснованным и легитимным.

Хотя революционный порыв 1792 года постепенно был введен в определенные рамки, идеологическое наполнение войн сохранялось и в эпоху Наполеона, считавшего себя вправе переустраивать судьбы Европы.

Выход масс на арену истории, а значит, и на арену войн, появление представления о том, что войны ведут не государи, а страны или нации, также постепенно меняли критерии допустимого и недопустимого в ходе войны. Хотя многие обычаи войны — в том числе гуманного отношения к пленным и к мирному населению — в эпоху Наполеоновских войн могли сохраняться в столкновениях между регулярными армиями, в том случае, когда война принимала действительно народный характер, любые ограничения действовать переставали: акции герильерос в Испании или крестьянских партизанских отрядов в России отличались чудовищной жестокостью, да и французы не упускали возможности отплатить той же монетой. Устоявшиеся правила, предполагавшие, что войну имеют право вести только армии, ставило партизан вне любых военных законов.

Главный труд XIX века, посвященный военной проблематике, сочинение «О войне» Карла фон Клаузевица, тоже стало признаком кризиса различных этических норм, связанных с войной. Блестящий военный теоретик и воспитанник прусской армии, хранительницы традиций Фридриха Великого, Клаузевиц тяжело переживал разгром Пруссии Наполеоном в 1806 году, причиной которого он считал в том числе закоснелость прусской военной машины. Клаузевиц впервые предложил подходить к войне, исходя из ее внутренней природы, то есть считая ее инструментом насилия, ограниченного лишь объективными условиями и противоборствующей силой. Как формулировал Клаузевиц, «война есть крайне опасное дело, в котором наихудшие ошибки происходят от доброты».

Вера в прогресс, определявшая мировоззрение XIX века, предполагала и веру в конечное торжество гуманности, возможность для человечества договориться об общих правилах жизни и исчезновение войн в будущем. Когда постепенно, особенно со второй половины XIX века, прогресс стал выражаться, в частности, в изобретении все более смертоносных видов оружия, общее беспокойство по поводу происходящего заставило искать способы отвести от себя призрак тотальной войны — то есть военных действий, не сдерживаемых никакими правилами и рассматривающих любые объекты и все категории населения на территории противника как законные цели, если это помогает одержать победу.

Проволочный телеграф позволял военным журналистам поставлять новости с театров военных действий с непредставимой прежде быстротой. В их репортажах нередко наглядно описывалась та изнанка войны, со страданиями раненых и незавидной участью пленных, которая прежде не была реальностью ежедневных новостей.

В 1864 году разрабатывается и подписывается Первая Женевская конвенция: государства, поставившие под ней подписи, обязуются исключить военные госпитали из числа военных целей, обеспечивать гуманное отношение к раненым и военнопленным противной стороны и защиту гражданским лицам, оказывающим помощь раненым. Тогда же создается Общество Красного Креста, а красный крест признается в качестве главного знака учреждений и лиц, оказывающих помощь раненым (позже, с присоединением Турции, в качестве такого же знака был признан красный полумесяц). Подписание конвенции стало новым механизмом регулирования вопросов войны и поведения на войне. В условиях, когда авторитет и влияние прежних внегосударственных структур, регулирующих вопросы морали, таких как церковь, уже не были достаточно сильными, а массовые призывные армии и применение невиданного прежде вооружения ограничивали силу многих внегласных внутрикорпоративных кодексов, действовавших в армиях прежних веков, необходимо было появление новых регулирующих войны документов.

На исходе XIX века взаимная милитаризация европейских держав, начавших свое движение к катастрофе Первой мировой, стала очевидным фактом, и одной из идеалистических попыток остановить этот процесс стал созыв Международной мирной конференции в Гааге в 1899 году. Ее инициатором стал российский император Николай II, по‑видимому, действительно обеспокоенный все более очевидным движением Европы и мира к новой и страшной войне. Хотя конференции 1899 и 1907 годов не привели к действительному принятию решения о разоружениях, их результатом, среди прочего, стало подписание двух Гаагских конвенций.

Как показывает статистика, химическое оружие, которое вскоре начали массово применять все основные воюющие стороны, не было самым смертоносным оружием Первой мировой. Его жертвами стали лишь три процента от общего числа погибших на фронтах войны. Тем не менее сам принцип его действия, когда людей в буквальном смысле травили, как крыс, вызывал мысль о чем-то фундаментально недопустимом.

После Первой мировой войны командующий американским экспедиционным корпусом в Европе генерал Джон Першинг выразил свою позицию по применению отравляющих газов так:

«Химическое оружие должно быть запрещено всеми нациями как несовместимое с цивилизацией. Это жестокое, бесчестное и неподобающее использование науки. Оно несет самую суровую опасность для мирных жителей и деморализует лучшие инстинкты человечества».

В 1925 году с подписанием Женевского протокола использование химического оружия было полностью запрещено. Наверное, это первый случай в истории человечества, когда, если не считать некоторых эксцессов, запрет на применение целого класса оружия оказался успешным и держится столь долго. И соображение об аморальности этого оружия, несовместимости его с базовыми представлениями этики.



Мировая война 1914–1918 годов привела к крушению того европейского мира, который мы знаем по XIX веку. Вместе с нею коренным образом изменилось и отношение к войне в западной культуре. Отчасти это было связано с самими реалиями окопной войны — главной и страшной особенностью Первой мировой, особенно на Западном фронте. Фронт, стоявший на месте годами, порождал представление о том, что войне не будет конца. На оценку войны влияли и сами особенности окопной жизни: фактически, при отсутствии активных боевых действий солдаты проводили дни в глубоких щелях, тянущихся через половину континента до швейцарской границы. Они, если не находились на наблюдательном пункте или на огневой позиции, не видели почти ничего, кроме полосы неба над собой. Только ночью отдельные группы могли выдвигаться из окопов для ремонта поврежденных сооружений. При этом все время находящийся в таких же окопах по другую сторону нейтральной полосы враг также был вне поля зрения 

.

Неподвижность фронта при этом приводила и к другой особенности: за считаные километры от фронта уже начинался тыл, где мало что напоминало о войне. Этот резкий контраст между пространством, где люди месяцами и годами проводят жизнь под землей и периодически массово убивают друг друга, и другим, прежним миром, начинающимся на расстоянии вытянутой руки, был слишком жестокой и убедительной моделью бессмысленности и бесчеловечности любой войны, повлиявшей на настроения поколений, имевших подобный окопный опыт. Безнадежные попытки прорвать линии обороны с обеих сторон, приводившие к громадным потерям и часто не приносившие результатов, борьба за жалкие клочки земли, по‑видимому, особенно повлияли на настроения всех прошедших через эту войну. Пожалуй, именно тогда особенно распространенным стало отношение к генералам 

и вообще к тыловому начальству как к бездушным кровопийцам, особое ощущение фронтового братства, восприятие войны как коллективного травмирующего опыта — то есть все то, что стало принятым пацифистским каноном в западной культуре.

...Ядерное оружие. Сам факт, что человечество теперь обладает технической силой, позволяющей в одно мгновение уничтожить сотни тысяч жизней, возможно, впервые соединило этиков и прагматиков в оценке того, что война превращается в нечто недопустимое в отношениях между странами. Когда речь идет о возможности поставить под угрозу саму человеческую цивилизацию, то противоречия между этическими и технократическими оценками войны стираются. Отчасти страх перед применением ядерного оружия как «устройства Судного дня» привел к тому, что, несмотря на то что главные распорядители ядерных арсеналов времен холодной войны — США и СССР, — а также другие явные и тайные обладатели этого оружия вкладывали огромные деньги в постановку на вооружение все новых устройств, они тем не менее никогда не решились применить его. А инициативы ядерного разоружения постоянно получали гораздо более решительную общественную поддержку, чем общие разговоры об отказе от оружия вообще.

Конец XX — начало XXI века
Этические проблемы: терроризм, пытки, беспилотники


В конце века, когда терроризм стал глобальным явлением, мотивация участников движения, их представления о ведении своей борьбы, допустимом и справедливом в этих действиях становятся отдельным феноменом. Проблема вооруженного противостояния террористам влечет за собой новые этические вопросы. Опыт войн США в Афганистане и появление тюрьмы для плененных террористов на базе Гуантанамо показывают, что статус попавших в плен участников террористических организаций практически не регулируется ни юридическими, ни этическими рамками. У них нет статуса военнопленных. При этом с точки зрения тех, кто их задержал, опасность таких пленных позволяет применять против них разнообразные методы воздействия, включая пытки. Собственно, появление такой категории противника, как «террорист», вновь сделала пытки предметом этических дискуссий — прежде, даже если такие методы против пленных и применяли, об этом не считалось возможным говорить как о чем-то абсолютно недопустимом и незаконном.

Отдельные вопросы ставят и сложные боевые действия, совершаемые теперь с помощью беспилотных аппаратов. Та «охота за террористами» при помощи дронов, которую американские спецслужбы проводили и проводят в разных отдаленных уголках земли, вновь поднимает вопрос, насколько «моральной» выглядит война, в которой управляющий дроном оператор, принимающий решение о нанесении смертельного удара, находится в заведомой безопасности. Это те же вопросы, которые обсуждались после изобретения лука и арбалета, и они точно так же влияют на отношение к тем, кто пользуется подобным оружием. Во всяком случае, время от времени в американской прессе пишут о том, что специалисты, занимающиеся управлением дронов, чувствуют несколько пренебрежительное отношение к себе со стороны пилотов обычных самолетов (и это отчасти влияет на популярность этой профессии). Но эти ситуации мало чем отличаются от вопросов, возникавших и раньше при появлении видов оружия, предоставляющих принципиально новые способы убивать (можно вспомнить, как Артур Уилсон, командовавший в начале XX века британским Средиземноморским флотом, называл впервые вводимые в строй подводные лодки «коварным, бесчестным и чертовски неанглийским» оружием). Так что эволюция этической оценки войны продолжается вместе с эволюцией самих войн. 

Автор Станислав Кувалдин

https://arzamas.academy/materials/924


с некоторыми сокращениями