February 27th, 2020

Из воспоминаний Натальи Гумилевой

\Начало\

Мы сели за стол в мастерской - небольшой длинной комнате, где
Юра работал. Я сидела в конце стола, откуда мне была видна дверь. И вот она открылась, и перед нами предстал человек с очень светлым и детским выражением лица, излучающий доброту. Одет он был в короткий пиджак, из рукавов которого выглядывали манжеты рубашки. Но я прежде всего обратила внимание на лицо: какое удивительное светящееся лицо! Он галантно поклонился, сел с нами за стол, очень легко включился в общий разговор, стал сразу что-то рассказывать.
...
Так мы познакомились, и, мне кажется, я сразу в него и влюбилась. Я не могла от него глаз оторвать, только на него и смотрела: добрейшее лицо, но при этом он часто уходил в себя (глазами вроде смотрит на тебя, но чувствуешь, что он где-то далеко). Он даже мог что-то при этом говорить, но думал о своем: у него в голове все время шел мыслительный процесс.

Когда в августе 1966 года Лев Николаевич в очередной раз приехал в Москву и позвонил, я пригласила его зайти. Он был очень вежливый, немножко чопорный (он ведь воспитан был бабушкой, которая по сути дела воспитала трех сыновей - Николая Степановича, Дмитрия Степановича и Льва. Он с ней был с рождения, и получил хорошее воспитание: знал, как себя вести с дамами, мог поцеловать руку - это все ему было просто). Лев подарил мне свою книжку «Открытие Хазарии» с надписью: «Очаровательной Наталие Викторовне Симоновской от автора. 30.VIII.1966».
........

Нас начали посещать некоторые знакомые Льва, например Гелиан Прохоров (это был его главный ученик) и его жена Инна. Лев в свое время очень их любил. Но позже Гелиан начал ему почему-то грубить, перестал быть внимательным, отказался быть продолжателем идей Льва - видимо, его тоже о чем-то предупредили, а может и завербовали. Лев называл это «гусиным словом». «Какое-то гусиное слово людям говорят, и они сразу отходят от меня». Про это «гусиное слово» ему признался только Володя Куренной. Он был архитектор, строитель, приехал из Средней Азии, был со Львом несколько раз в экспедициях, потом стал преподавать в строительном институте ЛИСИ. Володя рассказал, что его вызвали в Первый отдел института и сказали: «Вы, кажется, теорию Гумилева читаете студентам, так извольте это прекратить, а то вам придется уйти из ЛИСИ». Это был единственный человек, который признался Льву Николаевичу, что его вызывали. Остальные просто грубили, и поэтому приходилось расставаться. Лев говорил: «Ложь я не переношу».
...


За Львом Николаевичем постоянно был негласный надзор органов. В той коммуналке на Московском проспекте жил милиционер Николай Иванович, которому было поручено присматривать за Львом. Но он, слава Богу, по натуре своей был человек добрый и, исполняя свою службу, при этом добродушно советовал: «Ты, Лев Николаевич, бумажки-то со стихами рви, в уборной не оставляй!» Во время обострения советско-китайских отношений спрашивал Льва: «Что ты там пишешь, Лев Николаевич? Это за Китай или против?» - «Да, против, Николай Иванович». - «Ну, тогда больше пиши!» Доброта его и погубила: он пожалел немца-туриста, который на улице Питера торговал колготками, не задержал его, а на него самого потом донесли и выгнали из милиции. Он начал еще больше пить, жена его запилила, и однажды он пошел на чердак и там повесился.

В целом же, несмотря на внешние неприятности и бытовые тяготы, мы были тогда очень счастливы в этой маленькой комнатке, потому что любили друг друга, и нам было очень хорошо и легко вдвоем. Да и окружение в этой коммунальной квартире все-таки было очень хорошее, доброжелательное.

...........

В этой \новой\ коммунальной квартире нашим соседом стал тюремный служащий. Жил он с семьей, а свои обязанности по отношению ко Льву исполнял более рьяно, нежели милиционер Николай Иванович, но тоже страшно пил. В той комнате постоянно, в наше отсутствие проводили «шмоны», искали что-то в бумагах. Лев, зная их повадки и уже разозлившись, однажды написал записку: «Начальник, когда шмонаешь, книги клади на место, а рукописи не кради. А то буду на тебя капать!» и положил в ящик письменного стола. Записка примерно такого же содержания лежала и в его письменном столе и в моей московской квартире, куда мы переезжали каждый год на лето (а зимой, соответственно, квартира была ненаселенной и посещалась «заинтересованными товарищами»).
.......

В Бежецке, еще в детстве, Лев впитывал в себя все, что прочитывал. Там была прекрасная городская библиотека, да и бабушке много книг удалось перевезти из имения; Лев их все прочитал. Память у него, как я уже писала, была фантастическая. Еще когда он не мог сам читать, бабушка читала ему вслух Шекспира. И Лев страшно увлекся, он запоминал имена всех королей и герцогов. Когда мы гуляли, он часто мне говорил: «Хочешь, Наталия, я тебе перечислю всех королей по династиям». Но я отмахивалась: «Бог с тобой, зачем мне все это». - «Нет, я тебе расскажу». И перечислял бесконечные английские или французские имена. Всемирную историю Лев знал досконально, голова у него была пропитана всем этим. Плюс к этому он ведь и языки знал. Не скажу, чтобы блестяще, но с французского он мог свободно переводить и мог разговаривать; знал немецкий, совсем неплохо - персидский и таджикский, а казахский понимал.
............


Во время наших долгих прогулок по пригородам Ленинграда Лев рассказывал не только о серьезном, а мог и посмеяться, и анекдот рассказать. Вообще он был очень смешливым человеком, очень веселым. Он никогда не вспоминал свои лагеря и связанные с ними трагические моменты. Но мне известно, конечно, несколько таких трагических случаев из его жизни.

Однажды в Норильске он спускался в шахту; там была не лестница, а какие-то деревянные балки, какие-то «пальцы», которые шли в шахматном порядке, через один. И вдруг у него на голове погас фонарь, он завис неподвижно, не видя, куда наступить дальше. Некоторое время простоял так, а потом решил ступить наобум, и только стал спускать ногу, как фонарик, слава Богу, зажегся, и он в последний момент увидел, что балки нет, и нога его ступает в пустоту. То есть он мог упасть и разбиться, и только счастливая случайность его спасла. Этот рассказ произвел на меня очень тяжелое впечатление.

http://gumilevica.kulichki.net/fund/fund32.htm

Из воспоминаний Н. Гумилевой



Очень тяжелым для Льва Николаевича на протяжении почти всей его жизни в науке было непонимание коллег-ученых и нежелание общаться с ним из-за постоянного надзора органов. Он говорил: «Мне не с кем поговорить. Весь ужас в том, что мне негде проверить свои мысли, свои теории. Если бы они могли хотя бы поспорить со мной, опровергнуть или поддержать. Ведь наука всегда требует обсуждения». Это особенно важно, когда делаются новые открытия, да еще в пограничных областях, на стыке наук, как это было в случае с пассионарной теорией этногенеза. Те академики, которые писали на Льва доносы в ЦК КПСС (Бромлей, Григулевич, Рыбаков), не откликались на его призывы вступить в открытую дискуссию. Их статьи печатали, а Льву почти никогда не давали ответить. Академик Ю. В. Бромлей однажды принародно заявил: «Я не могу дискутировать с Гумилевым, потому что не знаю так историю. А Гумилев ходит по всемирной истории, как по своей кухне!»

Лев искал подкрепления своей теории пассионарности со стороны естественных наук - географии, биологии, генетики. Его очень интересовало, что могут сказать о его выводах представители этих дисциплин.

В 1967 году Лев познакомился с Н. В. Тимофеевым-Ресовским, очень известным ученым-генетиком. Внешне это был очень крупный мужчина, громогласный, с большим носом. В 1930-40-е годы он был директором Генетического института в Германии. Поговаривали, что там проводили опыты над людьми, но, так или иначе он сохранил себе жизнь, работая на немцев. После возвращения в СССР ему не разрешили жить в Москве, и он жил и работал в Обнинске. Лев хотел с ним обсудить свои вопросы, поговорить о пассионарности: что это за признак, как он передается, доминантный он или рецессивный и т. п. Летом, в субботу и воскресенье Лев уезжал в Обнинск, где общался с Николаем Владимировичем. Они много беседовали, спорили, Лев там очень уставал; да еще дорога занимала 3 часа в одну сторону. А тут Льву Николаевичу предложили написать вместе с Тимофеевым-Ресовским статью для журнала «Природа», и Лев очень загорелся. Но когда он спросил Тимофеева-Ресовского: «Что такое этнос? Как Вы его понимаете?», тот стал приводить какое-то кондовое сталинское определение: общность языка, территории и прочее. Это Льва совершенно не удовлетворило.

А как раз в это время около Николая Владимировича появился Д. Гранин, который решил, что своей повестью «Зубр» он освободит ученого от всех сплетен, которые вокруг него вились. И он, видимо, внушил Тимофееву-Ресовскому, что общение с Гумилевым для него нежелательно. Разве это допустимо, чтобы две такие взрывные фамилии - Гумилев и Тимофеев-Ресовский - были рядом? И Тимофеев-Ресовский нагрубил Льву: прислал ему жуткое оскорбительное письмо, приведшее Льва в шок.

А тут в марте 1969 года нам дали путевку в пансионат под Лугу, и там Лев написал Н.В. потрясающий ответ. К сожалению, Айдер Куркчи не вернул мне подлинник этого письма, но, правда, напечатал его факсимильно. Лев очень деликатно, элегантно, но при этом очень убедительно и жестко письменно «высек» Тимофеева-Ресовского. Когда дело касалось науки, он был непреклонен.

На это письмо Лев получил от Тимофеева-Ресовского ответ с извинениями. Потом он приехал к нам со своей женой Еленой Александровной (видимо, та его подвигла). Она тоже была генетик, благороднейший человек. Они появились в нашей маленькой комнатке, и Лев, конечно, сразу заговорил о своей науке: «Давайте-ка еще повторим то, что Вы написали, и то, что Вы считаете верным». Н.В. дал три составляющих своего определения. И Лев, наконец, был удовлетворен. А Елена Александровна говорит: «Коля, почему же ты сразу об этом не сказал?» Н.В. смутился, как-то не смотрел Льву в глаза. Потом быстро встал, и они начали прощаться. Лев пошел их провожать, а я смотрела из окна - у нас весь проспект сверху из окошка просматривался. Н.В. не стоял, а бегал от угла к углу, взад и вперед (ему, видимо, было стыдно), потом они сели в такси и укатили, больше мы их не видели. В итоге Лев написал статью один и она была напечатана в первом и втором номерах журнала «Природа» за 1970 год.

Отношение ко Льву Николаевичу ученых-коллег всегда было очень осторожным. Его все боялись из-за его лагерного прошлого. Рядом с нами жил декан Географического факультета ЛГУ, почтенный ученый Б. Н. СемевскийЛев всегда был очень аккуратен с бумагами; когда он уезжал на лето в Москву, то всегда подавал заявление на факультет, указывал сроки, просил дать отпуск. Декан жил в соседнем доме, причем очень хорошо относился ко Льву, т. к., будучи сам ученым, хорошо понимал значимость Льва Николаевича.
Но никакой близости он допустить не мог. Лев вынужден был ехать в университет за этой подписью, вместо того, чтобы подойти к декану домой и просто подписать заявление. А когда они попадали в один автобус по дороге на работу, Семевский пересаживался куда-то назад, чтобы только не сидеть рядом со Львом. Правда, когда Лев Николаевич решил защищать свою теорию этногенеза в виде второй докторской диссертации (так как иного способа обнародовать свои взгляды у него не было), декан поддержал его идею.
.............

У Льва были весьма не простые отношения с его знаменитой матерью Анной Ахматовой. Он приехал в Ленинград из Бежецка в 1929 году, чтобы продолжить учебу, и закончил там 9-й класс. По сути дела, впервые за всю жизнь Лев попытался жить вместе со своей матерью. Но Анна Андреевна была занята собой, сын ей был не нужен. Многие талантливые люди эгоцентричны, так что сильно осуждать ее я не могу.

Ее жизнь тоже была незавидной: стихи не печатали, все время донимало безденежье, к быту она была не приспособлена, а выживать как-то надо, поэтому была то с Шилейко, то с Пуниным (не умирать же с голоду). Видимо, она полюбила Пунина, но тому чужой ребенок совершенно не был нужен; Пунин гонял Льва и не давал ему ночевать даже в холодном коридоре квартиры в Фонтанном доме, часто он говорил: «Я же не могу весь Ленинград кормить!» Лев скитался голодным, но в Бежецк возвращаться не хотел, потому что жизненной перспективы для него там никакой не было. Кроме того, и в доме бабушки не все было гладко: тетушка Сверчкова выпроваживала его, лишний кормилец ей был в тягость. После окончания ленинградской школы Лев начал где-то работать, зарабатывать пролетарскую анкету, без которой о поступлении в университет нечего было и думать. Но по сути дела, он зарабатывал себе на жизнь, чтобы не умереть от голода. Анна Андреевна смотрела на это как бы со стороны. Лев вспоминал, что однажды она сказала: «Лев такой голодный, что худобой переплюнул индийских старцев…» Вот так она могла сказать.

Анна Андреевна осталась жива, но ее жизнь разменивали на жизнь сына. Считалось, что лучше посадить сына, чем мать. Так полагали не только власти, но и некие «иксы» из окружения Анны Андреевны. В 30-40-е годы Лев не был тем, кем он был в шестидесятые. Иные говорили про него, что он идиот. Про него вообще Бог знает, что говорили! Чокнутый, мол: все учится, а его все выгоняют, ну, значит не способный. Его действительно выгоняли из университета, но причиной были в основном доносы студентов. А как-то он заступился за своего отца. Некий профессор на лекции начал клеветать на Николая Степановича, будто тот, описывая в стихах Африку, на самом деле никуда не ездил, а все насочинял. Тогда встал студент Лев Гумилев и сказал, что в стихах все правда! «Откуда ты знаешь?» - «Я знаю!». Профессор донес на дерзкого студента, и Льва выгнали из университета. Позже его арестовали и на допросах кроме всего прочего требовали отказаться от отца, сменить фамилию. Но Лев отца обожал, знал почти все его стихи наизусть и отца не предал. Поэтому первый срок ему дали, не в последнюю очередь, как сыну белого офицера и расстрелянного контрреволюционера.

http://gumilevica.kulichki.net/fund/fund32.htm

Николай и Дмитрий Гумилевы, редкие фото

В Париже, 1906 г.






Н. С. Гумилёв, З. И. Гржебин, А. А. Блок.



-------------------


Все биографии поэта содержат фразу "лживо, несправедливо обвиненный в контрреволюционной деятельности".   Как будто контрреволюционная деятельность это что то плохое.

Правда, в рассказе  о его сыне услышала его слова, что сопротивление в Советской России  совсем не возможно, все пропитано доносительством как  губка водой. Думаю, это до сих пор примерно так.

Был в Европе в 18 году и вернулся...   Зачем?
Не хотел там прозябать, может быть...

А здесь, есть ли хоть мемориальная доска где нибудь?


Вот прочла про Вавилова и его палача по фамилии Хват.

А ведь в сегодняшней реальности оба в почете, одновременно.
По моему в истории такого ещё не было!



расную армию мы переименуем в русскую армию… Ну, конечно, Мехлиса будем называть Долгоруким, а Кагановича – Голицыным..."

\из статьи в Новом слове\

-----------------

Брат, почти погодок Николая -- Дмитрий.




В августе 1917 года Дмтрий поступил на младший курс Александровской Военно-Юридической академии, но Октябрьский переворот поставил крест на его карьере, занятия в академии были прекращены.

Признанный инвалидом (потеря трудоспособности 80%), он подал прошение о назначении пенсии, но о каких пенсиях офицеру царской армии могла идти речь в голодном Петрограде 1918 года. В 1918-1919 гг. семья Гумилевых на несколько месяцев вновь соединилась. Анне Ивановне пришлось покинуть свой царскосельский дом на улице Малой и переехать в Петроград.

Братья Митя и Коля Гумилевы с женами (Николай к тому времени вторично женился на Анне Энгельгардт), Анна Ивановна и Лева (сын Н.Гумилева и А. Ахматовой) нашли временный приют на квартире художника Сергея Маковского на Ивановской улице.

Последний раз Новый год братья встретили вместе в ночь с 1920 на 1921 год.

«Встретили мы Новый год очень оживленно и уютно. Никто из нас не предполагал, что этот год будет для нас трагическим, что это последний раз, что мы все вместе встречаем Новый год», — вспоминала А.А.Гумилева (Фрейганг).


Дмитрий Степанович умер в Риге 3 сентября 1922 года в больнице на Александровской высоте,17 ненадолго пережив своего брата. Мучившие его болезни, трагическое известие о расстреле Николая и отсутствие средств к существованию привели к преждевременной смерти.


https://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/istorija-carskogo-sela-v-licah/gumilev-dmitrii-stepanovich-1884-1922.html


Вдова его Анна Андреевна Фрей<ганг> жила в Риге до 30-х годов, пока не уехала в Брюссель.

https://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/istorija-carskogo-sela-v-licah/freigangi-von-freygang.html#.WdngB49-rIU

Из ее воспоминаний:


В 1911 г. у Анны Ахматовой и Коли родился сын Лев. Никогда не забуду счастливого лица Анны Ивановны, когда она нам объявила радостное событие в семье - рождение внука. Маленький Левушка был радостью Коли. Он искренне любил детей и всегда мечтал о большой семье. Бабушка Анна Ивановна была счастлива, и внук с первого дня был всецело предоставлен ей. Она его выходила, вырастила и воспитала. Коля был нежным и заботливым отцом. Всегда, придя домой, он прежде всего поднимался наверх, в детскую, и возился с младенцем. Но мятежную натуру поэта патриархальная спокойная семейная обстановка надолго удовлетворить не могла...

"Новое слово"

По материалам газеты "Новое слово"

РУССКАЯ ГАЗЕТА ДЛЯ РУССКИХ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ -- в Германии, разгар войны, 42 год.

№ 26/1942

Оровуз и Союз русских инженеров в Германии.

Объединение русских, окончивших высшие учебные заведения (Оровуз) и Союз русских инженеров в Германии призывает всех русских, имеющих или специальное образование (инженеров, техников, юристов, врачей, агрономов, землемеров и т.д.), к записи в члены с целью создания объединения всех русских специалистов в Германии.

Оровуз и Союз русских инженеров устраивает для членов собрания, семинары, издает бюллетень, дает советы и указания по вопросам устройства на работу, советы изобретателям и т.д.

---------

Это просто объявление, обычное, заурядное, будничное. Это просто обычная жизнь. РУССКИХ В ТРЕТЬЕМ РЕЙХЕ.



Еще статьи


https://schutz-brett.org/3x/ru/nctopnr/29-russische-beitraege/nctopnr/2043-golem-bolshevizma-i-besy-demokratii.html



----------------

Друзья, заклинаю вас,  каждый раз, когда кто то из вас пишет "Гитлер как и Сталин..." или Гитлер хотел " уничтожить 30 миллионов русских , славян, землян, гуманоидов" ---- вспомните это объявление о союзе инженеров.  Пожалуйста.

Ну и еще позволю себе напомнить:  в СССР все без исключения немцы (все до единого ребенка и старушки) были высланы в августе 41 года на целину и в трудовые лагеря -- и больше никогда не были возвращены назад.  НИКОГДА.
А это были люди, которые не 20 лет назад приехали, а 200 лет назад.

-------------------------