September 8th, 2019

Мой комментарий к «В этот день… 8 сентября – 3» от shatff

скажите пожалуйста, а есть ли среди международно значимых дат хоть одна, связанная с личностью человека (хоть кого нибудь из миллионов), казненного по воле этих самых замечательных публицистов -- Ленина,Троцкого и иже с ними?

Вот вы  чистоплотный человек, а не брезгуете этих личностей благожелательно цитировать...

Фучик являлся членом нелегального ЦК компартии Чехословакии, то есть он конкретно, делами приближал ту самую оккупацию, против которой была Пражская весна и сжигал себя Ян Палех.



Посмотреть обсуждение, содержащее этот комментарий




Горсть леденцов. Отрывок.

На второй день после нашего прибытия в лагере состоялась казнь. Было расстреляно около тридцати поляков, среди них были и вольнонаемные, и само их «дело» выглядело в глазах заключенных как вполне обычное, можно сказать, законное мероприятие: поляки торговали в лагере спиртным, доставляемым контрабандой с «воли». Кому только они не предлагали «взять поллитра», заранее пригрозив, что отказ означает, по меньшей мере, основательную трепку. Бывали случаи, когда отказавшегося не находили с утра в бараке, но находили потом мертвым или до полусмерти избитым. В последнем случае местному врачу приходилось лезть из кожи вон, по ходу дела придумывая самые неожиданные, какие только позволяла фантазия, средства спасения. Одному из пострадавших, которому врач вшил обратно выбитый глаз, пришло на ум назвать медпункт «экспериментальной клиникой», и это название сыграло в дальнейшем такую зловещую роль: экстренные, в условиях нехватки всего, методы лечения были представлены «свидетелями» как эксперименты на человеко-кроликах.

Трупы расстрелянных поляков тут же отволокли в крематорий, представляющий собой всего лишь небольшую печь, в пасть которой можно затолкать одного-единственного «клиента». Печь обустроена самой современной вентиляцией, так что нет вообще никакого дыма, так же как и запаха. Это сооружение, бесспорно, является шедевром немецкой чистоплотности и значительно снижает риск эпидемий, учитывая то, что водоснабжение и канализация, устроенные еще поляками, оставляют желать лучшего. В письме к коменданту лагеря Хёссу, датированном годом моего прибытия, Гиммлер распорядился переложить канализацию заново, что позволило бы улучшить ежедневную гигиену и резко сократить в лагере смертность, и нас, вновь прибывших, погнали рыть траншеи.

Это совсем не простое дело для того, кто ни разу в жизни не держал в руках лопату, а таких среди нас большинство. Да и какой еврей станет рассматривать самого себя как рабочую скотину? Физический труд для еврея – это сущее наказание. Это к тому же позор. И я могу только догадываться о моральных и телесных муках бывших учителей и адвокатов, журналистов, банкиров и торговцев, загоняемых с рассвета в сырую канаву – и это за порцию капустного супа! Ясное дело, у многих из них на уме теперь только одно: месть, месть и еще раз месть. Священная и кровавая еврейская месть. Месть, вздыбливающая до неба питающую ее ненависть. Надо сказать, я оказался одним из самых к этой работе непригодных: у меня зверски болят колени. Этот мой, с детства полученный ревматизм всегда держал меня в стороне от всякой беготни, и я только смотрел, как другие играют в футбол и прыгают на асфальте через веревку. И теперь, роя во имя лучшего лагерного будущего канализационную траншею, я с трудом могу распрямиться во весь рост и попросту ползаю на четвереньках, заглушая идиотским смехом жгучую, ноющую боль в суставах. Думаю, что Бог послал мне этот унизительный труд, чтобы дать мне наконец возможность очиститься от сатанинских иллюзий собственного над другими превосходства. Тем самым Бог высказывал мне свою безграничную любовь, ответить на которую можно было лишь взаимностью. И как бы гротескно это ни звучало, я смакую унижение и боль, я пью их как горькое лекарство, и чем невыносимее оказывается этот подневольный труд, тем яснее брезжит в моем сознании: работа… освобождает!

К  нашей траншее ежедневно наведывается Нафталий: придирчиво смотрит на каждого, подмечая всякую неловкость или намерение увильнуть от дела. Эсэсовцы неплохо это придумали: не желая мараться в нашем повседневном навозе, сами они следят только за общим порядком в лагере, тогда как все текущие дела – подъем, выдача пайков, марш на тработу и с работы, получение посылок и писем (если такие имеются), уборка бараков и даже свободное времяпровождение – все это неусыпно контролируется капо.

Думаю, что нацисты были слишком наивны и слишком порядочны, полагая, что евреям лучше иметь начальника из своих же, то есть самоуправляться, согласно своим же привычкам и своим нормам морали. Они-то думали, что у еврея есть вообще какая-то мораль! Это было не просто местным лагерным заблуждением, но одним из основных постулатов Гитлера: собрать евреев в одну большую кучу, отправить куда-нибудь подальше, и пусть там они сами над собой командуют. И никто вовремя Адольфу не намекнул, что тем самым создается уникальная в своем роде реальность: в мире свивается гнездо очень большой, размером с Аримана, гадюки. В этом нетрудно оказалось убедиться сразу после окончания войны: в качестве благодарности за услуги по созданию собственного еврейского государства, иудеи предъявили Германии совершенно немыслимый счет, выплачивать который будут еще правнуки и праправнуки нацистов. «Вы, немцы, никогда с нами не расплатитесь, – поясняет знающий себе цену израильтянин, – вы ведь платите только проценты с долга, который будет висеть над вами до скончания времен!» Короче, еврейская мораль умещается целиком в нулях и цифрах.

................

И если меня когда-нибудь спросят, заранее пригвоздив к позорному столбу, не являюсь ли я гнусным перебежчиком и предателем, я, пожалуй, спрошу в ответ: не является ли экстремальным предательством истины, родины и самого себя вера в Великого Сталина? В его похабное наплевательство на отдельную человеческую жизнь? Идти на смерть за перемазанный кровью и энкэвэдэшными экскрементами, выдуманный еврейскими провокаторами «синий платочек»? Сражаться и умирать за победу гулага и вечное торжество группового, корпоративного, крысиного принципа!? В темную-темную жидо-коммунистическую ночь, когда только пули свистят по степи…

«Нет, – со всех сторон будут кричать мне, – это ты негодяй и подлец!»

33

Если у ненависти и есть какой-то предел, заоблачная вершина и острый, как копье, пик, то это – неприятие красоты. Неприятие той режущей взор определенности, той, скажем так, прямоты, рядом с которой не уживается ни одна в мире кривизна. Ненависть питается исключительно материализмом, норовя всадить свое жало в недоступную ей сферу духа, да, в сферу любви, расчитывая при этом на обыкновенную, часто дипломированную и в целом совершенно нормальную глупость. Глупый не познает своего врага, он просто его уничтожает, поскольку познать можно только… в любви. И если уж на то пошло, то не один только лживый и наглый еврей является человеком, но так же и нацист, гонящий этого еврея в шею. И тот и другой – люди, и весь вопрос в том, сколько любви каждый из них способен в себя принять. Ответ, надо полагать, очевиден. «Мы не остановимся перед тем, чтобы уничтожить девяносто процентов русского населения», – доложил в полном соответствии с кровавой практикой Лейбы Троцким вождь мирового пролетариата. И в каждом без исключения русском городе или селе есть сегодня улица Ленина и соответствующий гранитный монумент. Это я к тому, что любви как познавательной силы, как, собственно, силы Христа, в нас пока еще слишком мало. Куда охотнее мы принимаем за аксиому ложь, воспитывая во лжи своих же детей: мы ею упиваемся.

--------------
Ольга Рёснес.
Аушвиц, горсть леденцов.

еще отрывок

Ольга Рёснес

Приближаются холода, а с ними – весть об освобождении. Долгожданная, сияющая весть! Немцы намерены эвакуировать большую часть заключенных на запад, в разоренный бомбежками рейх: там позарез нужна рабсила. Это решение одобрено англо-американской стороной, совершенно не сомневающейся в том, что совсем уже скоро никакого рейха на карте не будет, и все, что имеет отношение к западу, будет полностью им подконтрольно: вместо национальной Европы – интернациональный Корпоратив.


Многие встречают это распоряжение эсэсовцев с нескрываемым энтузиазмом: удрать, пока не поздно, от красноармейского душегубства. Ведь ни от кого не секрет, что советский солдат не станет чухаться, в отличие от совестливого пока еще немца, с теми, кто работает на рейх. Те, у кого есть какие-то вещи, срочно обзаводятся заплечными мешками, корзинами, тачками и даже тележками, поскольку железнодорожные пути Аушвица разбомблены и придется топать пешком почти восемьдесят километров до станции Гляйвиц, где всех подберет товарный поезд. Ясно, что не каждый теперь на это способен, учитывая скудный рацион последних месяцев, поэтому эсэсовцы предлагают больным, старикам и просто лентяям остаться в лагере и дожидаться прихода Красной армии. Я тоже оказываюсь в списке слабых, с учетом моего прошлого ревматизма, хотя сам я совершенно уверен в том, что протопаю налегке эти восемьдесят километров, за что и скажу спасибо доктору Менгеле. Короче, я решил, будучи теперь совершенно в мире одиноким, посмотреть новые места. Это мое решение полностью одобряет Уве, он даже одолжил мне свой брезентовый вещевой мешок, куда я затолкал оставшееся от матери шерстяное одеяло, сделанный мною самим настроечный ключ и завернутые в носовой платок, слипшиеся в бесформенную лепешку леденцы Рольфа. Сам же я одет далеко не по сезону: нелепо новый, поверх полосатой робы, костюмный пиджак и драная ватная безрукавка, на ногах – снятые с недавно умершего старика полуботы. В таком виде я и намерен прибыть в Германию, в святое место моей юношеской мечты, в эту оболганную и обворованную, многократно преданную и распятую на своем же трудолюбии и продуктивности сердцевину Европы, будущее которой заранее сведено на нет новым мировым порядком победителей. Что может ожидать меня там, на дымящихся развалинах германского поражения? Об этом я как раз меньше всего думаю, втайне безмерно радуясь мои сбывающимся снам: Германия! Сама мысль о том, что кто-то может полагать себя ее победителем, кажется мне совершенно потусторонней: победить Гёте?.. Моцарта? Что это, в самом деле, означает: победить Германию? Победить сиюминутность люциферического нацистского умопомешательства? Да… но ведь, опять же, с помощью другой, куда более античеловеческой силы Сатаны! Это всего лишь перемена мест слагаемых: Сатана валит Люцифера, этого великого артиста и вдохновенного художника, наступая ему железом на горло. Сатана не прочь и сам тайком принять эффектную позу, сманивая на свою сторону зазевавшийся патриотизм и выдресированное страхом чувство долга: бей врага без пощады! Пощадить человека может лишь человек, в своем свободном суждении: я сам. Но кто же теперь ведет речь о человеке?! О тех немногих, кто вынесет из этой страшной войны весь о Христе: я один в этом мире, и все мои надежды – на меня самого.

Нас скоро освободят!.. освободят! А немца, наоборот, прижучат так, что напрочь забудет, откуда он, немец, родом. Немец должен – должен, должен – стать ручным и послушным, безликим и ничего не помнящим, легким в обращении работником… да, рабом, должен трудиться до кровавого пота, соперничая в этом с советским зэком, напрочь потерявшим свое прежнее имя: русский. Сгинувшие из истории немец и русский – вот конечная цель этой войны, потому так и свирепа радость побеждающего, так упорно отчаяние побеждаемого. Никто никогда никому не уступит – с этим надрывно воющим призывом мир готов уже сегодня рухнуть в ад. И что должен я, один на всем свете, делать? Как вынести мне, одинокому, неописуемую безмерность страданий? Вынесу ли?.. Я? Нет, это не я, это – Христос во мне. Это – незаметный и кропотливый труд самоузнавания: я должен отыскать Германию в самом себе, родить из своей души, омытой кровью сердца. Может, это как раз и есть… победа?

..........

В лагерь уже просочились слухи о том, что как только Красная армия займет Аушвиц, всех нас, до полусмерти измученных, так сказать, непосильной работой и издевательствами фашистов, немедленно отправят в… Крым. Расселят по санаториям и пансионатам, кому надо – лечение, и всем – диетическое питание. Ялта, Феодосия, Алушта, теплое Черное море. Да оно и правда: сколько мы тут, в концлагере, намучались… даже, пожалуй, больше, чем солдаты на фронте… так по крайней мере каждому из нас охота считать. Мы, узники лагеря смерти, заслужили человеческое к себе обращение, перенеся столько бесчеловечных фашистских понуканий: работай, работай, работай! И если надо, мы все как один станем свидетели нацистских зверств. Мы готовы немедленно подтвердить, как нас загоняли в газовые камеры, как жгли живьем…
......


Снег идет и идет. Мертвые, покинутые рабочими заводские цеха, траурные силуэты труб и градирен, взрытая взрывами дорога. Нескончаемая колонна узников, сзади, спереди и с боков – эсэсовский конвой. По крайней мере, хоть это обнадеживает: у эсэсовца есть совесть. И самый последний в Европе порядок – он весь теперь тут, в молчаливой суровости этого, отдаваемого напоследок долга: эти нацисты нас охраняют. Странное, надо сказать, открытие: зачем было тогда против немца воевать? Эти последние, недобитые, они-то и защитят нас, если что, помогут донести вещи. Тут нет больше никакой идеологии: просто немец сердечнее всех остальных. Но если надумаешь бежать – очередь из автомата.

В середине колонны я вижу Уве: он рьяно машет мне рукой, еще ведь можно догнать, пристроиться… но я лишь стою и смотрю, и все, какое есть во мне сожаление, жжет теперь мой застывающий взгляд… Вот наконец все трогаются с места, подчиняясь окрикам эсэсовских офицеров – марш, марш, марш – и я успеваю заметить высокую фигуру Рольфа и бегущего рядом с ним Фаворита. Прощай! Liebewohl!

Так больно бывает лишь однажды: что-то вдруг отрывается от сердца и улетает прочь. И только тоска, она будет медленно тлеть в душе, как ничем не излечимая болезнь, как зов из следующей по счету жизни.

Liebewohl.


........Есть, впрочем, преступления, вполне обходящиеся без наказания, и даже само понятие преступления стыдливо прячется тут за всякие приличные вывески, вроде либерализации или даже свободы совести, помноженной непременно на равенство и братство. Никто ведь не станет смотреть в корень, допытываясь у побирушки-истории, кто первый пустил на крышу красного петуха: ну кто, как не масон, иллюминат или просто какой-нибудь ихний ротшильд! В истории всегда одно и то же, снова, снова и снова, но никто не желает ничего об этом знать. Мы не желаем, не можем и не будем ничего об этом знать! Мы, мычащие.

В последнее время история все чаще и чаще прибегает к откровенной черной магии: так ей удобнее сбывать с рук гнилой товар вроде революционного новаторства Троцкого или человеколюбия ленинского большевизма. Магические формулы, ритуальные обряды, кровь. Кровь тут важнее всего. Ее надо поэтому много. Кровь ста миллионов совершенно не замечаемых историей людишек, из которых, собственно, и состоит народ. Великий Сталин почему-то не входит в число величайших преступников века, тогда как Великому Гитлеру единодушно уступают плаху, пропихнув туда же, на самое видное место, и весь немецкий народ: вот она, нация врагов всего человечества! И для меня удивительной остается не эта, веками обкатываемая талмудическая ложь, но та готовность, с которой безымянные людишки всех наций принимают эту махровую туфту за чистую правду.
.............

Всего месяц назад, в канун Нового года, нас всех, в полном составе, выгнали среди дня на плац, где мы и простояли на легком морозце около часу, стараясь вникнуть в спокойно-серьезные, обращенные к несуществующему больше народу, слова фюрера. Так спокойно и внятно, сердечно и проникновенно может говорить только… человек. Не загнанный в собственное логово зверь, каким его с настойчивой шизофренической истерией хотят представить человеколюбивые победители, не потерявший всякое достоинство проигравший, глотающий ежедневно по семьдесят с лишним таблеток! Нет! Этот спокойный, порою скорбный голос не имеет ничего общего с той психопатической карикатурой, которая неизменно вылезает вперед самого фюрера: какое ему дело до лживых приговоров продажной, извращенной и оболганной истории! Великий Адольф, безоглядно увлекшийся навязанной ему иезуитами ролью. В этот миг своего затишья, предваряющего неизбежно надвигающуюся смерть, фюрер положил свое обманутое сердце – сердце ужасного Гитлера! – на могилу сожженной Германии...


Сегодняшние руины Германии – это руины всей нашей белой цивилизации. И это надо понимать как вызов дальнейшему существованию Земли: либо есть немец, продолжающий выполнять свою, и только свою германскую задачу, либо ничего уже больше нет. Нравится это кому-то или нет, но сегодня именно немец несет на себе основной груз мирового развития, как в свое время грек, египтянин или древний индиец. Время сегодня – германское, европейское, и переиначивать его в пользу древнего, протухшего иудейского хлама, помноженного на островную меркантильность англичан, это попросту самоубийство. Германия падет, дни ее сочтены, будущее – незавидно. И сами союзники настолько уже уверены в полноте своей победы, что больше уже не скрывают свои истинные намерения: это война не против нацизма, но – против одной, вполне определенной нации. Нет немца, нет и Европы. Война против Европы. Война изнасиловавших Америку иудейских банкиров против всего мира. Новый мировой порядок.


Новогодняя речь фюрера была, несомненно, эпилогом всей краткой, двенадцатилетней истории национал-социализма: дальше пойдут только послесловия и комментарии. Время намотает на золотое веретено запоздалое понимание, но будет уже поздно, поздно… Время унесет в никуда эту последнюю немецкую мечту, спешно подменяя ее мертвящим шелестом доллара и пустых деклараций ООН, и не останется никого, кто мог бы еще сомневаться в окончательности одержанной над Германией победы. И пока мы стоим тут, на заснеженном плацу, в этом лагере смерти, накануне своего освобождения, изнанкой которого непременно окажется ложь и предательство, жизнь свивает из наших судеб тот самый железный занавес, который есть ни что иное, как недостаток понятливости каждого из нас. Жизнь строит уже сегодня берлинскую стену, и большинство из нас охотно предоставляет для этого материал: ненависть, зависть, страх.

Новогодний обед состоит из трех блюд: красный свекольный суп, картофель со шкварками, эрзац-кофе. Никто из солдат на фронте не мечтает о такой роскоши, но мы – не солдаты, мы – будущие получатели германских компенсаций, будущие вымогатели и паразиты. И вытатуированный на руке каждого из нас концлагерный номер окажется в будущем самой привилегированной валютой, конвертируемой с самой высокой, какая только есть в мире, моралью: моралью наживы.

Красота спасет...

А ведь только на нее надежда, только на нее, на красоту Идеи и Движения. Эта красота пробивается через мегатонны лжи. Она не даёт отвести взгляда сомневающимся, она останавливает взгляд даже ненавистников! И так всегда было... Помните этот завораживающий спуск по лестнице?

Роли разведчиков, достойных надеть эту форму , давали всегда самым красивым мужчинам, и они оставались в девичьих сердцах ...

Ничто не умерло, пока красота жива.