October 30th, 2018

зуд

Новая кампания нео-правславного агипропа от освобожденных комсомольских работников -- борьба с (космопо...) с хеллоуином.
Он слишком кровавый, оказывается. А что праздновать? -- как что! 9 мая, разумеется.
В феврале Святого Валентина запрещают (тоже сатанист?) -- причем появился плакат, где НКВдисты в амурчика стреляют(!!!) -- во славу святой Руси...
Разумеется, единственное,что надо запретить на самом деле - это Маркса, Ленина и присных этой веры -- вот уже где крови немерено и не придуманной, а реальной.
А детям -- один раз в году одеться ведьмой и поковырять тыкву -- какой же вред?



На вопрос зачем детям страшилки есть не такой уж мудреный ответ.
"
Нужны ли ребенку страшные истории?
Да
1. Без черного не бывает белого. Не зная страха, невозможно и познать чувство безопасности, относящееся к базовым потребностям человека.
2. Именно те истории, которые мы находим страшными, часто затрагивают темы, непринятые к обсуждению вслух: одиночество, потеря близких, страх смерти. Эти вопросы волнуют детей, и ограждение от них может, напротив, привести к усилению неосознанных детских тревог, заставляя придумывать собственные объяснения, либо находить их в других источниках."
Еще цитата -
и раньше существовали страшные сказки. Если вкратце описать, о чем всё это, то основными темами будут смерть и загробный мир, столкновение с чужим и отталкивающим, страх, боль, потери, испытания. И ведь зачем-то все эти истории появились и передаются из поколения в поколение, но только ли для того, чтобы пощекотать нервы?
Вспомним «Колобка». Эту сказку рассказывают малышам с первых лет жизни. По сути, она о гибели главного героя из-за его беспечности и склонности покичиться ловкостью. В «Коньке-Горбунке» царь, прыгнув в котёл с кипятком, сварился — эпизод, достойный фильма ужасов. Сестрицу Аленушку ведьма утопила в пруду, в сказках Афанасьева, Андерсена и братьев Гримм много убийств, страшилищ и жутких подробностей. Сюжеты большинства этих сказок появились гораздо раньше, в древних преданиях народов разных стран, и их образы и символическое значение — это тема для отдельной статьи.
Не лучше ли было бы уберечь детей от всех этих тревожащих переживаний, оставив только добрые сказки, где все дружат, где нет боли, смерти, несправедливости?
Конечно, можно и уберечь, если мы планируем вырастить однобокую личность. Но с первых лет маленькому человечку предстоит расти в меняющемся и далеко не однобоком мире. И как ни крути, а без перемен не будет развития и взросления, без ошибок не поумнеешь, без встречи с предательством не прочувствуешь важности дружбы и поддержки, без встречи со смертью не осознаешь ценности жизни.
О том, что боль, потери, трудности, преодоление страхов, работа над собой — это пути обретения себя, счастья, гармонии с миром, подробно и убедительно поведала в своей книге «Бегущая с волками» юнгианский психотерапевт Эмилия Эстес Пинкола. Она десятилетиями собирала предания и сказки народов мира, чтобы разобраться в их непростой сути и целительном воздействии на человека. Среди них очень много страшных, есть более жесткие версии знакомых нам с детства «причесанных» сказок. И, как ни парадоксально, чем жестче сказка, чем опасней злоключения персонажа, тем сильнее катарсический, исцеляющий эффект для ее читателя!
Взглянув на сказки внимательней, мы обнаружим, что они — уникальный ориентир в хитросплетениях судьбы. Сказка — метафора жизни в помощь взрослеющему человеку, зашифрованное послание о трудностях и путях их преодоления. Язык сказки увлекателен, он понятен в любом возрасте и может быть воспринят, даже когда не работают другие способы донести до человека правду жизни. А страшная сказка точно не оставит равнодушным, она зацепит и в трудные времена напомнит, что есть смысл даже в том, что кажется беспросветным, что отчаиваться нельзя.

рассказ Трейси Эйбел

Расплата за идеализм.

Белая женщина, которая хотела изменить мир


Как многие другие белые девушки из среднего класса пригорода Нью-Йорка, я решила служить отверженным и угнетённым. Я знала, что достойно жить на свою зарплату никогда не смогу, но эта жертва будет стоить того удовлетворения и морального превосходства, которое я буду испытывать над своими друзьями-бизнесменами. Подобно городской Джейн Гудолл, я отправлюсь в джунгли гетто и буду защищать благородные души от привилегий и высокомерия злых белых. Я искренне считала, что возмещу ущерб, причинённый ужасными поступками моих предков. Первой работой, которую я, став взрослой, получила, была в дневном центре приюта для жертв домашнего насилия на Стэйтен-Айленде, в Нью-Йорке. Этот центр входил в сеть организаций, управляемую крупным благотворительным фондом «Сэйф Хорайзон». Там у меня произошла первая реальная встреча с чёрными и латиноамериканцами. Моими руководителями были чёрные и латиноамериканцы. Женщины, поступавшие в центр, были чёрные и латиноамериканки (белые женщины туда никогда не поступали). Я же была одной из немногих белых во всём районе. Я чувствовала, что должна дать понять этим женщинам и их детям, что белые люди им не враги. Я считала, что, если у меня получится убедить их смотреть на меня как на доброго человека, а не как на «белую», то я смогу помочь им вос- 15 принимать весь мир позитивнее. Я была убеждена, что во мне не было ничего такого, чего можно было бы опасаться, а моё великодушие будет, конечно же, всеми замечено и оценено по достоинству. Попадавшим туда женщинам не нужно было доказывать, что они подверглись насилию; от них просто требовалось предоставить рапорт из полиции, в котором было их заявление о том, что они подверглись насилию. Позднее, беседуя с матерями, я выяснила, что всё, что им нужно сделать, чтобы попасть в приют, это зайти в участок и заявить, что на них напали. До того, как я попала на эту работу, я бы никогда представить себе не могла, что можно лгать о том, что на тебя совершено нападение.


Женщинам можно бесплатно пребывать в приюте в течение трёх месяцев, а затем их дела подаются на рассмотрение для продления. Дальше, для получения разрешения на дальнейшее пребывание в приюте, им нужно казаться испуганными или рассказать болееменее связную историю. В нескольких случаях женщины жульничали и им удавалось оставаться в приюте в течение почти двух лет. Большинство въезжали в квартиры, некоторым удавалось заполучить комнатки с общей кухней и холлом. Моя работа в дневном приюте заключалась в том, чтобы следить за детьми, в то время как матери устраивали свои жизни. Я также помогала устраивать их детей в местные школы, так как они проживали в совершенно новом районе и, как предполагалось, никому не говорили о своём местопребывании из страха, что злоумышленники их разыщут. Я целиком отдавалась детям, многие из которых, подобно их матерям, подверглись жестокому насилию. 16 Я считала, что те женщины, которые не работали, не ходили в школу и ничем, кроме того, что заводили много детей, не занимались, окажутся хорошими специалистками по воспитанию детей. Мне думалось, что особенно латиноамериканки, которые, казалось бы, поголовно имеют многочисленное потомство и для кого расплод является главной жизненной установкой, могли бы обучить американок новым методам по уходу за детьми, что было бы неплохим вкладом во всё наше общество. Однако, меня ужаснуло то, как чёрные, так и латиноамериканские мамаши обыкновенно оставляли своих детей лежать в грязных подгузниках, из которых сочился кал.

Поздно ночью они ходили на сеансы взрослых фильмов ужасов вместе с детьми, которым было меньше 10 лет. Они позволяли детям играть на улицах с оживлённым движением, нимало не беспокоясь об их безопасности. Свои квартиры они замусорили коробками от пиццы, банками из-под колы, грязной одеждой и перевёрнутой мебелью. Я была шокирована, но не сдавалась. Я стала оставаться сверхурочно после того, как моя смена кончалась, занимаясь детьми так, как если бы это были мои собственные дети. Я мыла их запревшие от поноса тела и убирала их загаженные квартиры. Я сидела с больными детьми в то время, как их мамаши ходили покупать пиво и сигареты на деньги WIC (Women, Infants and Children, — «женщины, младенцы и дети», — программа помощи женщинам, младенцам и детям до пяти лет из семей с недостаточным доходом, — перев.), готовясь к свиданию с очередным альфонсом из гетто. Я устраивала дни рождений для детей и ходила в школу решать их проблемы вместо их матерей, 17 потому что тех нельзя было тревожить. Такой самоотверженностью я не снискала себе ни уважения, ни должной оценки. Матери назвали меня «белой нищенкой» и «белой сучкой», в то время, как я трудилась, выполняя за них их же обязанности.


по службе меня не продвигали, а отзывы сотрудников и содержавшихся в приюте женщин обо мне были более, чем скупые. У меня сложилось такое впечатление, 18 что ключом к приобретению авторитета и продвижениям по службе в этом обществе является умение тусоваться и неформально общаться, а тяжкий труд не приветствуется и презирается. Когда я предлагала новые планы по работе, сотрудники их отвергали, ведь тогда бы им пришлось работать, что они делали лишь тогда, когда их заставляли. На меня жаловались приютские женщины. Некоторые говорили, что я высокомерна и показываю своё превосходство: «Она думает, что она лучше нас, потому что училась в колледже!». Директор-негритянка, сказала мне, что я не имею права щеголять своим привилегированным образованием. Например, ношение футболки с названием моего колледжа было сочтено оскорбительным. Я попадала в затруднения в тех ситуациях, когда я рассчитывала на то, что женщины будут соблюдать правила пользования дневным детским садом. С 15:00 до 17:00 туда приводили детей всех возрастов для того, чтобы мамаши могли справляться с домашней работой (у руководства, однако, хватало мозгов, чтобы понимать, что они не умеют и не станут этим заниматься). Если они не занимались домашними хлопотами или не приносили уведомление о том, что они устроились на работу, то они, должны были заботиться о своих детях самостоятельно. Но, фактически, матери всегда сваливали детей в дневной сад, чтобы можно было встречаться с ухажёрами. Этим обманом занимались все, но я пыталась придерживаться инструкций. Как-то я в последнюю минуту отказала одной женщине взять её детей. Она пошла к директору и нажаловалась на меня. Меня вызвали в кабинет директора, где эта женщина сказала: «Вы не хотите брать мо- 19 их детей, потому что Вы думаете, что Вы лучше нас». Разумеется, директор встала на её сторону, отчитала меня перед нею и отменила моё решение. Мошенничество матери сработало, а я должна была взять её детей на весь день. Я считала, что наша программа была направлена на то, чтобы помочь женщинам стать хорошими матерями своим детям, а не сдавать их при любой возможности в дневной садик. Отчитав меня за то, что я следовала инструкциям и пыталась предотвратить обман, директор обвинила меня в расизме и добавила: «Мы существуем для матерей, а не для детей». В тот день я ушла домой в слезах. Меня поразили две вещи; я не могла понять, почему они считают, что я расистка; и для каких бы целей ни предназначался приют, интересы детей должны быть на первом месте. После почти двух лет работы в приюте я решила поискать другую работу...

-------------
Взято в

Джаред Тэйлор Фонд «New Century» Оуктон, Вирджиния, США

ЛИЦОМ К ЛИЦУ С РАСОЙ

рассказ Джона Ингрэма

 Не будет преувеличением сказать, что для многих белых общение с чёрными и латиноамериканцами даётся дозированно. Позитивный взгляд белых на «мно- 37 гообразие» сформирован эпизодическим общением с небелыми, зачастую в условиях белого большинства. Я тоже жил по такому же регламенту всего несколько лет назад. Я был консервативным «расовым дальтоником» и мне нравились Ньют Гингрич и Джек Кемп. Я считал, что для решения расовой проблемы нужен свободный рынок и «высшие ценности», хотя я уже начинал освобождаться от иллюзий. Но, с тех пор всё изменилось. После юридического института я получил работу в отделе по гражданским делам в юридическом управлении самого большого района города с пригородами. Это управление занимается городскими судебными процессами. К примеру, если вас собьёт патрульная машина, и вы решили предъявить им иск, мы этот случай берём в производство. Новых юристов распределяли в разные места города, и я попал в район с наименьшим числом белых жителей — менее 29%. О предыдущих адвокатах ходили неясные слухи. Говорили, что они, отказались от этого назначения по соображениям «безопасности», но мне такое назначение казалось смелым приключением в неизведанном мире. Подобно британскому первопроходцу, я отправлюсь туда, куда другие боялись сунуться. Что в этом может быть опасного?!! Ответы на этот вопрос начинались с поездки в офис в метро. Как только утренний поезд отъезжал от центра города, я часто оказывался единственным белым в переполненном вагоне. Не раз я съёжившись сидел на скамье, а какой-нибудь негр по соседству вопил: «Я убью этого белого мудака!». Вероятно, подобные выпады адресовались мне, но иногда мне так не казалось. Не об- 38 ращая на меня никакого внимания, чёрные, бормотали себе под нос что-то про убийство белого. Однажды прямо в вагоне здоровенный темнокожий мужчина, на котором из одежды были подгузник и сандалии Nike, закурил косяк, обдав меня сладковатым кокаиновым дымком. Дымок был настолько едким и густым, что, видимо, не только я почувствовал опасность, исходившую от этого неуравновешенного типа. Взволновались даже чёрные. Кто-то крикнул: «Эй, люди, этот придурок курит крэк!». В другой раз, около восьми утра, я наблюдал, как латиноамериканка шлёпала своих детишек, одновременно отпивая из жестяной банки, завёрнутой в тёмный пакет. Я стоял достаточно близко и услышал от неё сильный запах пива. Я с укором взглянул на неё. «Кто ты вообще такой? Полицейский?» — завопила она. Уверен, что, если бы я даже и был полицейским, это бы ничего не изменило.

Дорога от станции метро до офиса была не менее ужасной. Тротуары были замусорены куриными костями, использованными тут же на месте презервативами и даже грязными подгузниками. Из закутков несло мочой. Из стоящих на перекрёстках автомобилей неслись звуки рэпа. Рэп иногда сменяли звуки сальсы и меренги, доносившихся из машин латиноамериканцев с гигантскими колонками, которые больше бы подошли концертным залам. Чтобы спрятаться от грохота и вернуться к цивилизации, я включал Баха на своём плеере. Наивно было бы полагать, что двери юридической конторы надёжно защищали от всего этого кошмара, но он проникал, как ветви вьющихся растений в джунглях проникают в заброшенное здание.
...

Одежда в офисе носилась исключительно свободного покроя. Время от времени издавались внутриофисные меморандумы, запрещавшие штату приходить на работу в банданах, но через какое-то время банданы возвращались, а за ними шли футболки с надписью «Африканская гордость». Один сотрудник, поставленный на приёмную стойку, носил обмундирование в стиле негритянского националистического движения «Нация ислама», в которое входили ботинки военного образца и кепку с короткими полями. Один латиноамериканец всё время носил фуфайки-безрукавки. Как и во многих офисах, штатные сотрудники часто сказывались больными, но негры и латиноамериканцы пропускали работу особенно часто. Они также, несмотря на все усилия руководства, уходили с работы пораньше. У входной двери стоял электронный считыватель ладони. Это ультрасовременное устройство различало отпечатки рук, и сотрудникам приходилось отмечаться. По приходе и уходе они прикладывали ладони к этому мудрёному аппарату. Считыватель за- 42 писывал время прихода и ухода в точности так же, как табельный таймер, с одной существенной разницей: его нельзя было обмануть, если другой работник попытается отбиться за отсутствующего. Однако, работники обходили его, выскакивая через заднюю дверь; они отбивались в положенное время, но в рабочее время отсутствовали на работе. На задней двери стояла сигнализация, которая, как предполагалось, будет препятствовать запрещённому оставлению рабочего места, но работники наловчились скручивать газету и подпирать ею косяк, и дверь полностью уже не закрывалась. Всем, кто входил через эту дверь, чтобы, как предполагалось, «соблюсти» правило отмечания на работе, нужно было лишь осторожно придерживать дверную защёлку. Мне не хотелось вызывать злость чёрного и латиноамериканского персонала, и потому я этому не препятствовал. Другие меморандумы, выпускавшиеся главой нашего офиса, касались чистоты на рабочем месте. Работникам нравилось приносить с собой завтраки и поедать их за рабочими столами. Но, по правилам устройства, читающего ладони, завтрак, считался нерабочим временем. Приём еды был серьёзным препятствием к работе; любой работник проигнорирует тебя или откажет в любой просьбе, если приблизиться к нему во время кормёжки, вне зависимости от времени суток. После еды из огромной чашки из стиролового пенопласта вся поверхность стола и пола была усыпана крошками. Это способствовало появлению мышей, бегавших по всему офису. Временами их трупики находили под столами. По утрам я иногда находил на своём столе мышиный помёт, похожий на зерновые отруби.
......


Негритянки норовят отфутболить тебя даже раньше, чем ты успеешь открыть рот. Я подходил к их столам и учтиво ждал пока они закончат болтать по телефону: «Да ты что! Да что ты, подруга!». Заметив меня, тщетно пытающегося привлечь их внимание, они тотчас мрачнели и окатывали меня негодованием: «Чего хотел?» или «У тебя проблемы?» Эти люди знают, что у них нет причин волноваться по поводу любой жалобы, которую я мог бы направить вышестоящему начальству. Они знают, что их места им гарантированы. Кроме того, мне кажется, что у них поднимается настроение, когда белый человек расстраивается и злится. Ты на их территории, и они это знают. Любая возлагаемая на них работа выполняется ими крайне редко. Работа их никогда не интересует, и гордости за выполняемую работу они не испытывают. Дух захватывает от того, как мало их интересует то, что происходит в «белом» мире. Они не делают более того, чтобы отвязаться от проблемы. Просящий о чём-то белый — не более, чем назойливая муха, от которой надо отмахнуться.

............

В таком месте, как мой офис, можно было бы ожидать, что белые должны относиться друг к другу, как два исследователя, вдруг встретившиеся в дебрях джунглей. Но, белых в офисе для установления чувства общности было крайне мало. Там работал юристперс, индус, китаец и ливанец. Все они были заняты работой, но, вероятно, как и я, были встревожены тем, что они наблюдали, однако, как и я, никогда не допускали расовых высказываний. Другие белые, видимо, имели собственную этническую идентификацию, как, например, то ли еврей, то ли итальянец, который сам им слегка симпатизировал, шептался с ними и всегда вставал на их защиту. А другим белым хотелось заработать очки перед чёрной уличной шпаной. Одна белая женщина показывала свою фотографию с выпускного вечера каких-то негров. Ещё один был женат на латиноамериканке. Что касается обычных, «неэтнических» белых, типа меня, то во всём офисе таких была ещё парочка. Но, о той ситуации, в которой мы оказались, ни один из нас никогда не заговаривал. Это было слишком опасно. Белые, работавшие в других местах, говорили о нашем офисе «Там просто сумасшедшие», но расового вопроса никогда не поднимали. С белыми было намного легче общаться, на них можно было, как правило, рассчитывать, что они выполнят свою работу, но никогда я не видел малейшего намёка на сострадание, не говоря уже о солидарности.





Взято в

Джаред Тэйлор Фонд «New Century» Оуктон, Вирджиния, США

ЛИЦОМ К ЛИЦУ С РАСОЙ

рассказ Дэниэла Аттилы

Я всегда думал, что «либералы» такие потому что они живут в белых гетто и не понимают того, что происходит за границей мест их проживания. Но, это не так. Во всяком случае, некоторые из них верят, что гражданская война уже не за горами и они возлагают на неё надежды, приветствуют её и рассчитывают извлечь из неё выгоду. Восточный Нью-Йорк Летом 1993 г. со мной произошёл, наверное, самый страшный случай в моей карьере в Управлении по транспорту, во время моей работы на линии «А», одной из линий, проходящих по самому ужасному району города, Восточному Нью-Йорку в Бруклине. Я не помню ни одного дня, чтобы на меня там не напали или просто словесно не оскорбили. В один из жарких дней, открывая двери на станции «Ральф-Авеню», я услышал звуки, похожие на выстрелы. Звучали они намного тише, чем в кино, и я сначала подумал, что это просто какой-то шум, доносящийся из оборудования. Однако, я слегка напрягся, когда увидел несколько чёрных в масках на лицах, выскочивших из последнего вагона, которые взбежали по ступенькам вверх и исчезли. Была однозначно понятно, — что-то случилось в последнем вагоне, и по инструкции вагоновожатый должен был пойти туда и выяснить что произошло. Опытный вагоновожатый в такой ситуации никуда бы не пошёл невзирая ни на какие инструкции, но я был неопытным вагоновожатым. Сделав объявление пассажирам, собравшись с нервами и, стараясь выглядеть хладнокровным, я направился к последнему вагону.

У каждой двери стояли люди и издавали недовольные крики по поводу задержки. Дойдя до последнего вагона, я увидел лежавшего на полу человека с окровавленными ногами. По рации я сообщил машинисту поезда о происшествии и отправился обратно к своему месту. Машинист по громкой связи попросил пассажиров покинуть поезд, а я, перед закрытием всех дверей, должен был пойти и проверить, что все вагоны освобождены, и дожидаться прибытия полиции. На станции я был единственным белым. По мере того, как пассажиры освобождали вагоны, они выходили на платформу и вставали в неровный ряд вдоль состава. Я шёл по узкому проходу между поездом и толпой. Я прошёл три вагона, оставалось пройти ещё два, чтобы достичь того места, из которого я мог бы закрыть все двери поезда. Мне нужно было пройти все десять вагонов, чтобы удостовериться, что в них не остались пассажиры. Я чувствовал, что мне не удастся добраться до головы состава, и я лишь надеялся дойти до своей кабинки. Я шёл, а люди подходили всё ближе и ближе к поезду, постепенно сужая проход, пока он не стал настолько узким, что я не мог пройти по нему никого не задев. «Кого подстрелили, чёрного или белого? — доносилось до меня. Из толпы ко мне тянулись руки, кто-то даже пытался зацепить меня кулаком. Когда я подходил к третьему вагону, меня стукнули в плечо. Тут я отчётливо понял, что меня здесь вполне могут линчевать до прибытия полиции. Сердце моё колотилось, я забежал в вагон и побежал по нему, пытаясь достичь своего места. Меня уже не интересовали пассажиры, оставшиеся в вагонах; я просто бежал. Оставалось пробежать ещё два вагона,  каждый отделённый парой тяжёлых, стальных медленно открывающихся дверей. Я открывал их со всей силы. Мне казалось, что толпа гонится за мной по поезду. Наконец, я достиг своего места и, без объявлений и обзора платформы, запихал ключ и нажал на кнопки, закрывающие двери. Загорелись лампочки индикатора, что означало, что половина дверей не закрылась. Их держали люди. Когда это происходит, вагоновожатый обычно открывает их снова, чтобы впустить или выпустить пассажиров, но я не стал этого делать. После нескольких напряжённых минут борьбы с механизмом запора дверей, толпа отпустила двери, и они, наконец, закрылись.

Около получаса я просидел запертый в своей кабинке, пока не прибыла полиция. «Кого вы видели в масках?» — спросил чёрный следователь в штатском. Я не хотел отвечать, опасаясь, что упоминание о чёрных могло создать проблемы. Но, наверное, для него такое отношение со стороны белых было не новым, потому что он спокойно и понимающе сказал, «Это были чёрные, верно?». Он сам себе утвердительно кивнул головой, и что-то записал на листке бумаги. Сопровождаемые полицейским автомобилем, мы медленно въезжали в ремонтное депо, а я размышлял над этим происшествием. Мне подумалось о том, что либералы без устали твердят о том, что 99 процентов чёрных, живущих в этих районах, «трудолюбивы и законопослушны», и лишь ничтожный один процент всё портит. Возможно, я сужу предвзято, но среди сотен людей на той платформе, готовых линчевать меня, я не заметил ни одного трудолюбивого и законопослушного. 62 Тем же летом в районе аэропорта Кеннеди случилось ещё одно происшествие. Я услышал звук, похожий на взрыв. Я вышел посмотреть, но не обнаружил ничего, что могло бы его вызвать, хотя звук, как мне показалось, прозвучал где-то поблизости. Затем, когда мы въезжали на следующую станцию, мне передали по рации, что лобовое стекло кабины негритянки-машиниста моего состава разбито камнем размером с голову ребёнка, брошенным откуда-то с территории аэропорта. Тогда я понял, что то, что я услышал, было звуком, произведённым ещё одним камнем, разбившегося между двух вагонов. Он просто не попал в мою кабинку. Любым из этих камней можно было бы легко убить человека. Негритянкемашинисту повезло остаться в живых. Невероятно, но я проработал в метрополитене ещё два года, и только летом 1995 г. я ушёл с этой адской службы. Теперь я проживаю на частной охраняемой территории на Манхэттене. В метро я езжу только в случае крайней необходимости.

Дэниэл Аттила — студент-третьекурсник в Колумбийском университете. Эта статья впервые была опубликована в январском выпуске «Американского возрождения» за 1997 г.

тоже из книги  Дж. Тейлора