February 4th, 2018

Почему СССР не Россия

«А книги мои, в правильно понятых интересах России, могут понадобиться и много позже, при более глубокой проработке исторического процесса. Проявится какое-то позднее долгодействие, уже после меня».
Александр СОЛЖЕНИЦЫН.


…На самом деле: переход от дооктябрьской России к СССР есть не продолжение, но смертельный излом хребта, который едва не окончился полной национальной гибелью. Советское развитие – не продолжение русского, но извращение его, в совершенно новом неестественном направлении, враждебном своему народу (как и всем соседним, как и всем остальным на Земле). Термины «русский» и «советский», «Россия» и «СССР» – не только не взаимозаменяемы, не равнозначны, не однолинейны, но – непримиримо противоположны, полностью исключают друг друга…

«Слово на приеме в Гуверовском институте» (1976).


Прежде всего легкомысленно и неправильно применяют слово «Россия»: его используют вместо слова «СССР», и слово «русские» вместо «советские», – и даже с постоянным эмоциональным преимуществом в пользу второго («русские танки вошли в Прагу», «русский империализм», «русским нельзя верить», но – «советские космические достижения», «успехи советского балета»).
А следует твёрдо различать, что понятия эти не только противоположны, но враждебны. Соотношение между ними такое, как между человеком и его болезнью. Но мы же не смешиваем человека с его болезнью, не называем его именем болезни и не клянём за неё.
Государство как действующее целое, страна с её правительством, политикой и армией – с 1917 уже не могут более называться Россией. Слово «русский» неправомерно применять ни к сегодняшней власти в СССР, ни к армии его, ни к будущим военным успехам и оккупационным властям в разных местах мiра, хотя они и будут служебно пользоваться русским языком. (Это равно относится и к Китаю, и ко Вьетнаму, только там не возникло своё слово «советский»).
Один американский дипломат воскликнул недавно: «Пусть на русском сердце Брежнева работает американский стимулятор!» Ошибка, надо было сказать: «на советском». Не одним происхождением определяется национальность, но душою, но направлением преданности. Сердце Брежнева, попускающего губить свой народ в пользу международных авантюр, – не русское.

Вся их деятельность по уничтожению народной жизни и загаживанию природы, осквернению национальных святынь и памятников, содержанию народа в голоде и нищете уже 60 лет – показывает, что коммунистические вожди чужды народу и равнодушны к его страданиям. (И лютый красный кхмер; и польский функционер, хотя и взращённый матерью-католичкой; и китайский комсомольский надсмотрщик над голодными кули; и разъеденный Жорж Марше с кремлёвской внешностью, – все они ушли от своей национальности, предавшись безчеловечью.)
Слово «Россия» для сегодняшнего дня может быть оставлено только для обозначения угнетённого народа, лишённого возможности действовать как одно целое, для его подавленного национального самосознания, религии, культуры, – и для обозначения его будущего, освобождённого от коммунизма.
Когда в 20-е годы передовое западное общество восхищалось большевизмом, то не путали, так и называли предмет восторга «советским». В трагические годы Второй мiровой войны два понятия в глазах мiра как будто слились... С лет холодной войны установилась недоброжелательность преимущественно к слову «русский». И это даёт себя знать поныне, даже в последние годы появились новые острые обвинения против «русского».


«Чем грозит Америке плохое понимание России» (1980).


здесь полностью
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/249193.html

из гр. Идентаристы России

Нужно задать себе вопрос: чем можно заменить «прогрессивизм»?

Неспособность либерального капитализма достичь справедливости и всеобщего благоденствия, а также крах коммунистической мечты, добивавшейся того же, расчистили место третьему пути. Попытки двигаться в этом направлении совершали различные авторитарные режимы по всему миру — все потерпели неудачу, и не похоже, что у фундаментальных теократий что–то получится. Как бы то ни было, эту альтернативу прогрессу можно основывать только на неэгалитарных парадигмах, не прибегая к сведению человечества до homo economicus. Однако глобальная интеллигенция, по–прежнему ностальгирующая по прогрессивизму и одурманенная господствующей мыслью — обременительной утопией эгалитаризма — не готова на серьёзное восприятие перспективы сменить курс. Она скорее припадает к мумии мёртвой идеи и ведёт себя, как будто ничего не произошло.

Между тем возник не объединённый и вскормленный историей мир — линейный и автоматический результат прогресса — а хаотичный и многополярный, находящийся в процессе глобализации посредством рынков и телекоммуникаций; мир, взорвавшийся, но скреплённый воедино, беспорядочный лабиринт, который будет всё сильнее нагружаться историей и «историями». Уходящая вниз линия прогресса, которая должна была привести к искупительной эсхатологии небесного конца истории, сменилась петляющим, непредсказуемым и таинственным потоком той же самой жизни.

....

Один из парадоксов нашего общества в том, что оно позволяет распространяться терпимости к социальному насилию и размыванию общественных свобод, скрытых личиной гуманизма, толерантности и мягкости. Растёт преступность, экономическая неуверенность, финансовые государственные органы всё сильнее вмешиваются в жизнь, право выражения политических взглядов всё сильнее ограничивается, судебных ошибок всё больше, за населением ведётся электронное наблюдение — система больше не ограничивается фальсифицированием статистики или привлечением внимания к скучным публичным дебатам.

Система стала руководствоваться стратегией ложных свобод. Она подразумевает дарование обществу «новых свобод» — никчемных, но зато фигурирующих в СМИ. Такие вещи, как ПАКС, установление квот на количество женщин в политике, запрет на вступительные испытания, фактическая невозможность депортации нелегальных иммигрантов, призывы к обеспечению независимости судей, представительство студентов в школьных комитетах — являются псевдосвободами, ложащимися дополнительным бременем на народ. Так смехотворное личное освобождение должно скрыть границы, опускающиеся на наши свободы.

Конкретные свободы заменяются абстрактными и виртуальными. Этот механизм работает со времён Великой французской революции.
Гийом Фрай
------------
"Очевидность всегда близка к догматичности, ведь о ней не спорят. Вот почему сегодня критика идеологии прав человека кажется столь же неудобной, святотатственной и скандальной, как некогда сомнения в существовании Бога. Как и всякая религия, дискурс прав человека пытается выдать свои догмы за абсолют, с которыми невозможно спорить, не выставив себя глупцом, бесчестным или злым человеком. Представляя права человека в качестве прав «человеческих» и «всеобщих», их, естественно, ограждают от критики, то есть от права ставить их под вопрос, и в то же время их противников ненароком выталкивают за пределы человеческого рода, поскольку невозможно же выступать против того, кто говорит от лица человечества, и при этом остаться человеком. Наконец, точно так же, как верующие раньше считали своим долгом всеми возможными способами обращать «неверных» и маловерных, сторонники религии прав человека считают, что у них есть мандат на исполнение миссии, требующей насадить принципы этой религии по всему миру. Идеология прав человека, теоретически основывающаяся на принципе терпимости, несет в себе, как выясняется, нетерпимость самого крайнего толка, потенцию абсолютного отвержения. Декларации прав – не столько декларации любви, сколько декларации войны."

(с) Ален де Бенуа, "По ту сторону прав человека".
-----------
Торгаш и герой — они образуют два великих тезиса, как бы два полюса для ориентации человека на Земле. Торгаш подходит к жизни с вопросом: "Что ты, жизнь, можешь мне дать?". Он хочет брать, хочет за счёт по возможности наименьшего действия со своей стороны выменять для себя по возможности больше, хочет заключить с жизнью приносящую выгоду сделку, это означает, что он беден. Герой вступает в жизнь с вопросом: "Жизнь, что я могу дать тебе?". Он хочет дарить, хочет себя растратить, пожертвовать собой — без какого-либо ответного дара, это означает, что он богат. Торгаш говорит только о «правах», герой
— только о лежащем на нём долге.

«Торгаши и герои»

Вернер Зомбарт


«Торгаши и герои»

Вернер Зомбарт