gallago (gallago) wrote,
gallago
gallago

как

обазы-штампы влияют на память

..............


Этническая дискриминация, планы этнических чисток и высокий уровень смертности в концлагерях характеризуют финский оккупационный режим в советской Карелии как преступный. Однако дискриминационная и в то же время непоследовательная политика Финляндии на оккупированных территориях Карелии привела к тому, что опыт оккупации у местного населения был очень разнообразным и несводимым к жизни за колючей проволокой. И карелы, и вепсы, и даже те русские жители Карелии, которые не были депортированы в концлагеря, смогли сравнительно быстро нормализовать жизнь в новых условиях. Так, во время своих экспедиций в вепсские районы Карелии я собрал материалы, в которых мои респонденты, в частности, рассказывали о сексуальных отношениях и браках между местными женщинами и финскими военнослужащими как о широко распространенном феномене26, и об этом же на материалах карельских районов пишут другие исследователи27. Добровольное и активное сотрудничество местного населения с фин-скими оккупационными властями было весьма распространено и в эконо-мической деятельности, и в управлении оккупированными территориями28. Более того, те социальные группы, которые пострадали в ходе коллективи-зации и репрессий 1937—1938 годов, рассматривали финский режим как более предпочтительный по сравнению с советской властью29.
То, что в современной Карелии образ детей за колючей проволокой стал основным символом, организующим режимы исторического знания об окку-пации, приводит к вытеснению всего разнообразия реального опыта в табуируемую область умалчиваемого, непроговариваемого и постыдного. Отчасти это является наследием советских практик исторической репрезентации ок-купации Карелии: в советском мастер-нарративе это была история партизан и подпольщиков, а гражданское население, которое не относилось ни к тем, ни к другим, могло описываться только в категориях страданий и лишений30. В этой связи символична сцена из книги карельского писателя Д.Я. Гусарова «За чертой милосердия» (1977), где один из главных героев, восемнадцати-летний партизан, посланный на разведку в родную деревню, сочинил историю о том, что он задушил родную сестру за роман с финским военнослужащим. В самом партизанском отряде этот выдуманный случай сделал его героем, и на его основе офицер, ответственный за политработу, подготовил лекцию «Нет пощады предателям»31. Делегируя своему герою культурную фантазию об удушении младшей сестры, Гусаров обнаруживает вытеснение опыта взаимодействия населения Карелии с финским оккупационным режимом в культурное бессознательное32.
Однако реабилитация опыта сотрудничества не состоялась и в постсоветское время, когда государственной монополии на производство исторического знания, казалось бы, пришел конец. Аффективная «сборка» колючей проволоки и детского тела, доминирующая в современном знании об оккупации Карелии, работает через создание негативного эффекта: фиксируя взгляд на детях-узниках, она не дает увидеть и почувствовать опыт жизни в оккупации «вне» колючей проволоки, предотвращает появление культурного языка, способного описывать опыт взаимодействия между оккупированным населением и оккупационным режимом в терминах, отличных от «коллаборационизма» и «измены». В качестве примера можно указать на мемуары вепсского писателя Рюрика Лонина33, в которых обнажается конфликт между личным опытом быстрой нормализации жизни во время финской оккупации и культурным кодом страдания и лишений, в котором Лонин вынужден воплощать свой нарратив, поскольку никакого другого культурного языка у него нет. Уже само заглавие «Детство, опаленное войной» отсылает читателя к советскому интертексту военного детства как опыту страдания на грани жизни и смерти; оформление обложки в виде пламени, пожирающего детскую фотографию автора, только усиливает эти аллюзии. Сложность выхода из устоявшегося культурного кода показывает и интервью, взятое у Рюрика Лонина мной и А.Ю. Осиповым весной 2007 года. В ходе интервью — устного и от этого более свободного жанра по сравнению с мемуарами — Лонин привел несколько си-туаций отношений между оккупационными властями и оккупированным на-селением, которые отсутствовали в его книге; еще более интересными оказа-лись реплики его жены, которая также жила на оккупированных территориях в годы войны. Несколько раз она начинала отвечать вместо мужа, который заминался или забывал те или иные эпизоды оккупации, после чего Лонин вспоминал про них:
А.Ю. Осипов (интервьюер): Молодежь устраивала вечера или посиделки?
Р.М. Лонин: Посиделки были в зимнее время. Женщины ходили по очереди в один дом, второй дом. И с прялками ходили, уже тогда редко кто вышивал, пряли пряжу.
М.П. Лонина: Молодежь-то, скажи, на танцы ходили, с финнами танцевали.
Р.М. Лонин: Ну, запрещали это.34
А.Ю. Осипов: Во время оккупации рождались дети?
Р.М. Лонин: Рожали, да. Вот старосты дочь родила от финна даже двоих. Были такие женщины в деревнях, может, еще кто и рожал, я не знаю. Такие случаи в деревнях были.
М.П. Лонина: Да было и здесь, в Шелтозере, гуляли девки с финнами.
Р.М. Лонин: Некоторые были даже замужем, мужья на фронте, а они с финнами гуляли35.

Мое объяснение этому феномену заключается в том, что Р.М. Лонин как профессиональный писатель и краевед, освоивший культурный код письма об оккупации (язык колючей проволоки) и вобравший его в свой собственный язык, умалчивает, сознательно или бессознательно, об отношениях между вепсскими женщинами и финскими мужчинами как о чем-то «постыдном», недостойном упоминания. Нормативный язык, через который «принято» рассказывать о своем опыте оккупации, способствует аффективной организации рассказов о прошлом (в данном случае через эмоцию стыда), диктует его носителю фигуры умолчания, которые употребляются при нарративизации своего опыта36. В то же время Мария Лонина, бывший бригадир совхоза37, никогда не была вовлечена в культурное производство, и ее речь, даже стилистически очень отличающаяся от правильной литературной речи мужа («девки гуляли»), позволяет ей преодолеть пространства умолчания и тем самым помочь мужу публично озвучить (пусть и в формате осуждения — «мужья на фронте, а они с финнами гуляли») свой опыт.
Tags: мемуар
Subscribe

  • Ходасевич о Горьком

    Из книги Некрополь Осенью 1918 года, когда Горький организовал известное издательство "Всемирная литература", меня вызвали в Петербург…

  • =

    Как выглядела тургеневская ссылка Иногда приезжал становой. При матушке барыне его бы, явившегося самовольно, без достаточной почтительности, с…

  • «Это Вам, потомки!»

    Как известно с недавних пор, Джугашвили выступает у патриотов прям имперцем и продолжателем дела Николая Второго! Ну, посмотрим как он продолжал.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments