gallago (gallago) wrote,
gallago
gallago

Categories:

Честь или жизнь? Основной вопрос XXI века

Оригинал взят у kotsubinsky в Честь или жизнь? Основной вопрос XXI века глазами городского романтика. (Из газетного архива)

Либерализм в России // Честь или жизнь? // Основной вопрос XXI века глазами городского романтика

Даниил КОЦЮБИНСКИЙ

"Дело", 24.05.2004 г. http://www.idelo.ru/325/16.html

Продолжение цикла. Начало в "Деле" от 19 и 26 апреля, 17 мая

C легкой руки автора "установочной статьи" Михаила Ходорковского, само собой разумеющимся стало то, что российский либерализм идет в будущее каким-то "особым путем", пролегающим в стороне от глобальных мировых тенденций.

На самом же деле текущий кризис российского либерального концепта есть органическое продолжение хронического кризиса, который переживает либеральная идеология и практика на протяжении почти всей своей долгой и славной истории и который заметно обострился на рубеже прошлого и нынешнего столетий.

Синдром элито-дефицита

Неумолимость, с которой американская нация (а вместе с ней и весь новейший миропорядок) устремилась и со всего маху шлепнулась в кроваво-нефтяную иракскую галошу, меньше всего располагает к тому, чтобы позубоскалить на тему об интеллектуальном коэффициенте Джорджа Буша-младшего и "имперской тупости чванливых янки".

Интрига вовсе не в том, что армия коалиции - вопреки официальным заверениям ее лидеров - вторглась на территорию Ирака вовсе не ради того, чтобы неустанно защищать человеческие права угнетенных иракцев и спасать мир от химико-бактериологической хусейновой угрозы.

Интрига в том, что все это было очевидно с самого начала, однако, что называется, "все молчали". Разумеется, разрозненных протестов и восклицаний было достаточно, однако практически никто из представителей мирового истеблишмента не сделал главного - не назвал с самого начала вещи своими именами. Вместо этого - с более или менее кислой миной - все принялись изъясняться на вполне "оруэлловском" новоязе, где война - это мир, агрессор - это жертва, право человека на жизнь - это право держав на пиратские боевые действия, а борьба с международным терроризмом - это борьба за установление нового, не прописанного пока ни в одном международном документе мирового порядка.


Некоторое "брюзжание и вибрирование" - и то пока весьма сдержанное - началось лишь после того, как стало ясно, что блиц-крига не вышло и не сегодня-завтра полосато-звездным легионерам придется с позором ретироваться обратно за океан, а действующему президенту "державы №1", возможно, уже в начале следующего года возвращаться на свое техасское ранчо.

Интрига в том, что нынешняя генерация человечества осталась без элиты. Речь, разумеется, не об "элите по должности", а об элите по призванию. Речь о тех, кто, во-первых, должен вызывать общественное доверие, а значит, никогда не лгать - по крайней мере, публично и явно - и во-вторых, кто должен личным примером утверждать позитивные стандарты социального поведения. Иными словами, речь об аристократии в широком смысле слова - о тех, кого древние летописи именовали "лучшими", или "вящими". И кто ныне - на поверку - оказался либо худшим, либо - что еще минорнее - "таким же, как все", то есть никаким...

Но, пожалуй, самое интригующее - то, что такое положение вещей, похоже, устроило не только истеблишмент, но и "массы", которые - если не считать, конечно, отдельных журналистов, интеллектуалов и некоторых "особо нервных" политиков и общественников - с большой неохотой ныне подходят к постижению той самоочевидности, что "война за права человека" - такой же оксюморон, как "сухая вода" или "добрая злость".

Разумеется, война в Ираке - лишь самый свежий и, возможно, самый наглядный пример глобального "повреждения нравов", охватившего современную цивилизацию.

Однако лживость, трусливость и подловатое своекорыстие - одним словом, фундаментальное неблагородство "сильных мира сего", вовлекающих все общество в порочный круговорот лжи, коррупции и насилия, - это не "легкая инфекция", не случайный и скоротечный "грипп". Это тяжелое хроническое заболевание, которое прогрессирует на протяжении уже нескольких десятилетий, притом далеко не в одних только странах Запада. (Чтобы далеко не ходить за примерами, вспомним хотя бы "прагматичное" поведение петербургской элиты в ходе недавней губернаторской кампании, когда едва ли не все культурные авторитеты города "сделали вид", что горячо поддержали рекомендованную высоким начальством кандидатуру, а избиратели, в свою очередь, "сделали вид", что им поверили...).

Сразу спешу оговориться. Ситуация "повреждения нравов" - в той или иной степени - актуальна всегда (не случайно сам термин этот возник еще в глубокой древности). Однако эрозия общественной нравственности, которая происходит перманентно, становится по-настоящему опасной лишь тогда, когда перестает опознаваться, когда вместо того, чтобы встречать на своем пути солидарный отпор "системообразующих элементов", продолжает беспрепятственно плыть по ровной глади тотального конформизма.

Аристократическая выжимка для плебеев

Для того чтобы понять, почему Запад, а вслед за ним и остальной мир, волей-неволей плывущий в его фарватере, вступили в полосу этического декаданса, почему храм либеральной этики, казавшийся еще недавно столь незыблемым и совершенным, вдруг стал крениться и оползать, необходимо прежде проэкспертировать его фундамент.
Этическая традиция Запада восходит к эпохе европейского средневековья, как известно, заложившей основы "фаустовской цивилизации". В свою очередь, западная средневековая мораль опиралась сразу на два монолита - христианское учение и феодальный кодекс чести. В основе христианской морали лежала идея личного служения Богу, в основе феодальной этики - идея абсолютного примата личной чести, уходящая корнями в воинственное древнегерманское прошлое.

Социальную этику эпохи классического феодализма, как нетрудно понять, задавали и поддерживали феодалы. Но если они и готовы были, защищая свою родовую и личную честь, беспрекословно служить всевышнему (яркий пример - история рыцарских орденов), никому из простых смертных такого априорного почтения они оказывать не желали и хранили верность не королям и прочим сюзеренам как таковым, но лишь добровольно взятым на себя обязательствам перед ними. И только до тех пор, пока старшие партнеры, в свою очередь, сохраняли верность своим клятвам. В противном случае договор мог быть расторгнут в одностороннем порядке.

Подражая феодалам, средневековые бюргеры также со временем научились заключать со своими господами - теми же феодалами и королями - хартии, то есть договорно-правовые отношения. В итоге в Европе к исходу средневековья создались уникальные условия, при которых личность горожанина, даже не обладающего ни титулом, ни чьим-то мощным покровительством, была сравнительно гарантирована от произвола со стороны власти и получила возможность свободно развиваться, постепенно приучаясь к самостоятельному, не санкционированному ничьим авторитетом мышлению и поведению.

И вот в один прекрасный момент оказалось, что на пути дальнейшего саморазвития европейской цивилизации встали силы, под сенью которых на протяжении столетий она набирала мощь и скорость: королевская власть, феодальные привилегии и церковная иерархия.
В ходе этой драматичной и величественной борьбы "светлых личностей" с "темными силами", камерно начатой гуманистами и шумно законченной просветителями, на свет появился Либерализм. Его главным посылом являлось стремление утвердить за всеми людьми, а не только за аристократами право на достойную жизнь, то есть жизнь, прежде всего гарантированную от властного произвола.

Либерализм стал своего рода идеологической квинтэссенцией Запада, в концентрированном виде сформулировав то, что качественно отличало европейскую цивилизацию от всех прочих и, в конечном счете, обеспечило ей великое будущее: идею принципиальной неотъемлемости человеческих прав - на жизнь, на неприкосновенность личности, на свободу совести и свободу слова, на собственность и т.д.

Однако в пылу борьбы с врагами-ретроградами Либерализм скинул с корабля истории не только отжившие институции, но и те этические первоосновы, из которых, в конечном счете, возник сам. Вместе с клерикальной реакцией в мусорную корзину истории отправился и Бог как таковой, вместе с аристократическими пережитками - кодекс феодальной чести.

Иными словами, утверждая права человека, Либерализм отказался рассматривать вопрос о его обязанностях, которые изначально - в рамках элитарно-аристократической концепции нравственности - находились в неразрывной связи с правами и, более того, служили обоснованием этих прав. Благородный муж потому и имел право разговаривать с королем, не снимая шляпы и меча, потому что был благороден, то есть ежесекундно готов к подвигу и гибели во имя веры и чести, а вовсе не потому, что так ему было "положено", согласно некоему бюрократически утвержденному своду норм. Требовать прав, не налагая на себя никаких добровольных обязательств, - логика не аристократа, но плебея...

Разумеется, классический либерализм - если не считать непродолжительных радикальных всплесков, вызванных конъюнктурой момента ("Раздавите гадину!" - Вольтер о католической церкви), - не стал объявлять войну религиям. Просто он от них равноудалился. И, вроде бы, если исходить из догмата о свободе совести, иначе и быть не могло. И, вроде бы, прав Дидро, утверждающий, что религия может считаться истинной только если она: 1) единственна, 2) вечна и 3) повсеместна, - а коль скоро ни одна не удовлетворяет этим трем требованиям, то, стало быть, все религии ложны.

Все так. Вот только как быть с религиозным чувством, от рождения присущим человеку? "Если бога не было бы, его следовало бы выдумать" - это ведь тоже Вольтер. Как быть с неизбывной - хотя и тщательно скрываемой "просвещенными скептиками" от самих себя - потребностью углядывать в собственной жизни смысл, выходящий за пределы ее самой? Классическая либеральная идея на этот счет тактично безмолвствует...

Та же история и с честью и достоинством. Разумеется, либерализм не "против". Наоборот, всецело "за"! В Декларации прав человека даже сказано что-то про гарантии достойных условий существования (имеются в виду, правда, в основном материальные гарантии). Но если человек ведет себя недостойно, бесчестно? Как относиться к нему, исходя из буквы либерального учения?

А никак! Точнее, точно так же, как и к человеку честному и достойному. Ибо право на бесчестие и подлость - такое же точно "неотъемлемое право" индивида, как и право на честность и благородство. Для того чтобы угодить в разряд негодяев, исходя из либеральной системы координат, необходимо не просто наделать гадостей, но покуситься на какую-нибудь из священных коров либерализма: чью-нибудь жизнь, свободу, собственность и т.п. Таким образом, либерализм оказывает фатально нечувствителен к границе между правом и моралью, расписывая их обоих по одной и той же схеме: "Что не запрещено - то разрешено".

Как можно заметить, в этическом плане классический либерализм оказывается исходно ущербным - придуманным, скорее, "для ангелов", нежели для простых смертных, поскольку не предлагает человеку внятной позитивной модели поведения, которая бы полноценно отражала его как "земные", так и "трансцендентные" потребности и переживания.

"Как бы" цивилизация

Несмотря на то, что идеалы праведности и благородства, утверждавшиеся на протяжении столетий христианской и феодальной этическими системами, оказались в итоге задвинутыми в тень, этика "благородного самопожертвования" - и не только на уровне ритуальных жестов и заклинаний - по инерции сохранялась на протяжении почти двух столетий, окончательно выдохшись лишь концу ХХ века, уже на нашей памяти.

Собственно, все народившиеся за это время идеологии являлись не чем иным, как эрзац-религиями и эрзац-кодексами чести. Эрзац-религиями - потому что предлагали "спасение", но лишь при условии торжества утопии. Эрзац-кодексами чести - потому что требовали "героического" поведения, однако ограничивали его рамками жесткой системы программных установок и предписаний, превращая, таким образом, героя в партфункционера.

Пожалуй, среди прочих либерализм оказался самой симпатичной и близкой к первоисточнику идеологией, поскольку в наименьшей степени покушался на человеческое достоинство и в наибольшей степени апеллировал к индивидуально-свободным, "рыцарским" стандартам поведения. Особую привлекательность и глубокий внутренний смысл либерализм обретал тогда, когда вставал на защиту свободы от разного рода покушающихся на нее "злых сил", к числу которых относились не только упомянутые выше отжившие институции, но целый веер новейших идеологий, в том числе тоталитарных, возникших так или иначе "в пику" либерализму.

Однако по мере того, как антилиберальные идеологии сходили на нет (либо исчезая вовсе, либо либерализуясь до неузнаваемости), героическое начало в словах и делах либералов тускнело и к 90-м годам прошлого века окончательно стушевалось.
Место старолиберальной романтики и патетики постепенно заняла неолиберальная прагматика и суета; дела сменились зрелищами; на освободившиеся вакансии героев и праведников благополучно устроились ньюсмейкеры и шоумены.

Исчезновение настоящих противников либерализма, с одной стороны, и бурный рост материального благополучия, вызванный торжеством либерального миропорядка, с другой, оказались чреваты двоякой опасностью.

Во-первых, среди "масс" стремительно развился глобальный политический конформизм. "Цикловая" логика примерно такая: "Если "они", правители, обеспечили "нам", обывателям, максимум комфорта, - значит, они правы, ибо счастье - это прежде всего материальное благополучие, не так ли? А раз они правы, то, значит, они правы всегда. Ибо если они в чем-то не правы, их надо свергать, - а зачем, если они обеспечили нам максимум комфорта? Ведь если обеспечили нам..." - и дальше по кругу. Современный глобализированный "народ" - независимо от конкретной точки проживания - все более уподобляется древнеримскому плебсу, который, как известно, в обмен на хлеб и зрелища "не замечал" безобразий, творимых императорами и знатью.

Во-вторых, либеральный мир стал лихорадочно отыскивать и даже искусственно создавать себе "суперврагов" (Хусейн, Милошевич, бен Ладен, опять Хусейн, опять бен Ладен - кто следующий?), с которыми можно было бы яростно бороться за "идеалы свободы и демократии".

Таким образом, либерализм, фактически выигравший историческую гонку и в той или иной мере завоевавший весь мир, сам - своими руками - выбивает сегодня почву у себя из-под ног, чтобы - не дай Бог! - не остаться наедине с осознанием собственной религиозно-философской неполноценности.

Назад, в средневековье!

Итак, центральная категория либеральной идеологии - свобода - оказалась этически пуста, поскольку не предполагает никакого позитивного императива, если, конечно, не считать таковым тавтологическое предписание бороться за свободу во имя... свободы! Но зачем нужна свобода, чем заполнять немедленно образующийся поведенческий вакуум - ответа на этот вопрос либеральная доктрина не дает, оставляя человека наедине с его грубыми биологическими тягами и томительными неврозогенными рефлексиями.

Либерализм - в широком смысле, начиная от эпохи гуманизма и кончая временами экзистенциалистов-шестидесятников, - придумывали и утверждали, без сомнения, возвышенно-благородные натуры, которым не хотелось признаваться в том малоприятном для них обстоятельстве, что общество в целом прозябает по вполне плебейским, а отнюдь не аристократическим этическим законам. Что, в отличие от "штучных" героев и праведников, "массе" потребны четкие и авторитетные указания насчет приоритета духовного над материальным, а равно жесткие модели "честного поведения", то есть такого поведения, в основе которого лежит готовность - при необходимости - к жертве и отклонение от которого равносильно публичному самоуничтожению.

Конечно же, честность и праведность невозможно - и ни в коем случае не нужно! - пытаться предписать и утвердить законодательно-полицейским порядком. Хороший тон, как и хороший вкус, внедряется исподволь, под неодолимым воздействием обаяния со стороны тех, кто задает стандарт и кто в связи с этим получает моральное право считаться элитой. "Необаятельная элита" - это ведь тоже своего рода "сухая вода"...

Несмотря на кажущуюся ригористичность и "старомодность" рассуждений о чести, благородстве и "врожденном религиозном чувстве", доказать их актуальность и истинность очень просто. Дело в том, что - правда, чаще "по умолчанию" - представление о неких границах, переходить которые нельзя ни при каких обстоятельствах, даже под угрозой физической гибели, живет в каждом из нас, независимо от наших идейных воззрений. Нет нужды приводить все эти легко представимые экстремальные примеры (угроза гибели близких людей, переживания сверхунизительных ситуаций и т.д.), чтобы доказать очевидное: для человека важнее всего - не уцелеть физически, но сохранить собственно человеческую, то есть духовную аутентичность.

Однако либеральная доктрина, объявляя высшей ценностью человеческую жизнь как таковую - то есть чисто физическое бытие - и не давая четкого ответа на вопрос, при каких обстоятельствах человек должен предпочесть благополучию - страдания, а жизни - смерть, по сути, игнорирует эту важнейшую человеческую потребность - потребность во внутренней готовности к осмысленному самопожертвованию, оставляя ее прозябать где-то на дальних идеологических задворках.

Итак, если либерализму суждено выбраться из той волчьей ямы, в которую он загнал себя сам, ему стоит попробовать вернуться к истокам.
Во-первых, либеральная мысль должна предложить собственный вариант ответа на вопрос, в чем смысл жизни, если не в одуряющей круговерти попкорна и фитнес-центров? Речь, конечно, не о попытке создания очередной системы религиозных догматов и не о попытках очередной модернизации "христианского либерализма". Речь о возникновении принципиально новой, недогматической формы религиозного сознания и самоощущения.

Во-вторых, либерализм должен, наряду с декларацией прав человека, утвердить декларацию его обязанностей, которая основывалась бы на идеалах кодекса феодальной чести и в которой четко было бы сказано, что человек не просто имеет право быть человеком, но и обязан сохранять человеческое достоинство при любых обстоятельствах. В противном случае он, как минимум, не может считаться либералом. А как максимум - человеком.

"Честь выше жизни" - это старое рыцарское правило рано или поздно должно стать если и не законом бытия, то, по крайней мере, ключевым социальным эталоном. "Восстание масс", продолжавшееся на протяжении всего XX столетия, должно быть преодолено и снято "аристократической реконкистой". Донкихотская этика, этика добровольного самопожертвования, из чего-то "совсем не модного", "весьма глупого" и "почти неприличного" должна вновь занять центральное место в системе социальных координат.

Возможно, для этого нового штамма либеральной идеи понадобится и новое название - неоромантизм, постпрагматизм или что-нибудь в этом роде. Однако суть, разумеется, не в появлении еще одного политологического термина, а в том, чтобы не просто интегрировать в либерально-гуманистический концепт категории чести и достоинства, но сделать их центральными, ключевыми элементами. Человеческое достоинство - это не просто украшение, это то, без чего мы перестаем быть людьми, превращаясь в говорящих животных. Это важнейший атрибут человеческой идентичности, терять который нельзя ни при каких обстоятельствах.

Практический потенциал такого подхода очень велик, поскольку позволяет разрубить многие гордиевы узлы нашего постмодернистского зазеркалья.

Представим на миг, что мы, петербуржцы, в свое время, вместо того чтобы задаваться вопросом: "А выгодно или невыгодно нам проголосовать за Яковлева, Матвиенко, Путина и т.п." - поразмыслили бы над совсем иными дилеммами: "А достойно ли поступает Яковлев, бросая перчатку своему непосредственному начальнику - Собчаку?", "А честно ли действует Путин, всеми правдами и неправдами продавливая Матвиенко в губернаторское кресло?", "А красиво ли будет, если мы, гордые и разумные, примем участие в выборах с заведомо предрешенным результатом?"

Или допустим, что дискуссия о войне в Ираке с самого начала была бы уведена из плоскости прагматики в плоскость этики и в центре внимания оказался бы вопрос не о том, "кто более матери-истории ценен" - Буш или Хусейн, а о том, честно ли поступили американский и британский лидеры, когда уверяли своих избирателей и весь мир в том, что начинают войну против Ирака из-за оружия массового поражения, хотя прекрасно знали о том, что его там нет?

И все сразу встало бы на свои места.

А так получается, что власть "как бы" говорит обществу правду, общество "как бы" верит, а потом у всех возникает мерзкое послевкусие и ощущение того, что все мы - "как бы люди", а на самом деле уже давно - оруэлловские свиньи.

Tags: Европа, важное, массовое общество, размышления
Subscribe

  • .......

    из немецких архивов -------------

  • империя наоборот

    Вся статья С.Цветкова по ссылке в конце. Доктор экономических наук профессор В. Г. Чеботарёва на международной конференции в Москве в 1995 г.…

  • по воспоминаниям последнего Кайзера

    Сборник "Святая Европа" Победившие в Первой мировой войне носители разрушительных идей, демократы и коммунисты, предполагали Кайзера превратить в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments