Кобейн
В своём маленьком Абердине, городке рыб и лесорубов, девятилетний Курт, отправляясь спать, мечтал размозжить себе голову из дробовика. Наверное, пули всё-таки вылетели из дула и переплавились в песни, такие, что забирают с собой и больше не возвращают в прежний, как бы нормальный мир. Это свидание с потусторонним, это запуск под кожу жуков-скарабеев, это затемнение серого вещества.
Nirvana, инспирированная Beatles, Led Zeppelin, Black Sabbath, Aerosmith, Pixies, Wipers, деконструировала прежние надстройки и запустила рок с чистого листа, вернув его в первозданный хаос. Отсюда эта пленяющая агрессия, льющаяся, кажется, из самого сердца тьмы, порабощающая и музыкантов (характерное для Nirvana крушение инструментов как метод спасения, как способ быть не взорванным изнутри), и зрителей.
Сладкоголосая сексуальность Элвиса, песни о демонах и любви Beatles и Rolling Stones, ванильная гнусь Velvet Underground, отмороженная социальность MC5, лестницы в небо железных дьяволопоклонников Led Zeppelin и Black Sabbath, хиппование Дженис Джоплин, электрический шторм Джимми Хендрикса, психоделические эксперименты Pink Floyd, огнедышащая помпезность Kiss, примитивная агрессия Ramones и Sex Pistols, рапсодия совершенства Queen – всё это должно было отойти, обнулиться. Рок-боги нажали reset, и на время то, что задумывалось как развлечение для маргиналов, но в итоге изменившее миллионы, перестало существовать.
И в этой тишине совершенный в своём отстранённом безумии голос напел: “Come as you are, as you were, as I want you to be…” Мелодия обрастала смысловым рядом и превращалась в поезд, мчавший по рельсам, проложенным людьми в Вудстоке, Гластонбери, Лоллапалузе, гаражах и стадионах, квартирках и клубах. Возведённое в Абсолют отчаяние вопило со дна естества, баламутя ил экзистенции: “Rape me, rape me again. I’m not the only one…”
Он и, правда, был не один. Для религии стонущего одиночества нашлись миллионы адептов, что, тряся взбалмошными головами, крушили основы мироздания, умоляя: “Gramma take me home…” Эти осколки вдруг сложились в единую линзу микроскопа, позволяющего увидеть даже самые ничтожные, мелкие пороки, червоточины конкретного индивида и всего общества в целом.
Дьявольская разрушительная энергия из самой магмы захворавшей земли выбросила на поверхность маленького больного человечка, в сердце которого, кажется, пересеклись силовые линии смерти. Он поднялся на вершину мира, дабы, не глядя, засвидетельствовать его обречённость. Коробочка в форме сердца, где прятался ключ не к познанию, нет, но к смирению, не открывалась, и он, сперва затрепыхавшись, вскоре оставил попытки взлететь, попытался, спустившись, бежать, капитулировать, но уже не смог – его держали там, на вершине, как напоминание, как идол, коим он быть не хотел.
Получить славу в обществе, где успех так много значит между людьми, обрести богатство в царстве Маммоны, стать для нового поколения, согласно завету Леннона, популярнее, чем Иисус Христос – и отбросить всё это, исторгнув на рефлекторном уровне. Так подчас организм, выблёвывая, не принимает яд. Курта прикармливали им снова и снова, надеясь, что он привыкнет. Не привык.
Он родился в сытом времени в сытой стране, Мекке равных свобод и огромных возможностей. Там, где реализовать мечту так же просто, как сходить в супермаркет. Там, где реальная жизнь не отличается от заявленной голливудской картинки. Там, где счастье стоит примерно столько же, сколько розовый «Кадиллак» последней модели. Ведь так наплели стянутому звёздно-полосатой сеткой миру? Но маленький человек из Абердина только и делал, что бежал от красоты по-американски. Спасался, питаясь собственными фобиями, разочарованиями, депрессиями, призраками надежд. Не спасся.
......
Смерть Курта в любом случае состоялась бы. Ведь она полностью вписывалась в матрицу его существования. Курт родился со смертью, жил с ней, питался ею. И, наконец, она взяла своё. Та разрушительная энергия, что инспирировала и вместе с тем уничтожала его, пожрала мысли, плоть, всё пространство вокруг. Сам Курт, мятущийся, убегающий, стал ею, растратив уравновешивающее созидательное начало. Хаос, тьма расползлись, и трепещущий огонёк потух.
Смерть Курта – апокалипсическое начало новой эпохи. Эпохи без стыдливой искренности и грязного откровения. Эпохи без саморазрушения как религии и рока как доминанты масскульта.
“Rock is dead”, – через четыре года после гибели Курта в мощнейшем альбоме “Mechanical Animals” постулировал Мэрилин Мэнсон. И был прав. Не с точки зрения музыкального содержания – приятные исключения есть, хотя время россыпи великих альбомов, безусловно, прошло, – но с позиции влияния рок-культуры на мировое сознание.
Курт изрёк последнее откровение, услышанное им в дьявольской отчуждённости. Изрёк и призвал тишину.
П.Беседин
https://politconservatism.ru/experiences/kurt-kobeyn-i-mogila-roka-apologiya-razrusheniya