?

Log in

No account? Create an account

gallago-post

не плыви по течению, не плыви против течения - плыви туда, куда тебе нужно

[sticky post]schutz-brett
gallago



--------------------




Вышла моя книжка.

http://www.lulu.com/shop/nina-tumasova/halt-mich/paperback/product-23125322.html

Можно заказать и по этому адресу: altaspera@gmail.com

Содержание

HALT MICH Рассказ
АННА-НЮРА Маленькая повесть
КОЛИБРИ  \Городская повесть-фэнтези\
МАКС  \Рассказ о любви\
Х.В.  \Утопия в диалогах\

----------------------------------------

Он откинулся на спинку дивана: - Ладно, чего ты хочешь? Чего ты хочешь от меня, маленькая ведьма, маленькое цепкое чудовище?
Я почти как на экзамене проговорила тихо, но отчётливо:
- Я хочу сесть рядом с тобой, и чтобы ты обнял меня за плечи.
- Садись! – Он раскинул руки. - Справа? Слева? С какой стороны ты рискнёшь сесть? Может, ты даже решишься меня поцеловать? Проверь, достаточно ли ты выпила. – Он выглядел сейчас, в полумраке, почти как раньше.
Я не стала выбирать, с какой стороны сесть, я стояла прямо перед ним и просто опустилась на корточки, а руки осторожно, очень осторожно положила ему на колени. Он вздрогнул, хоть и едва заметно.
- Помнишь, я зацепилась юбкой, когда мы собирали корольки, ты помог мне спуститься, подхватил меня и опустил на землю как пёрышко. Интересно, ты заметил, как на меня тогда смотрели девчонки, как они мне завидовали…
- Теперь это не пришло бы им в голову.
- Теперь я сама себе завидую. Я всю войну мечтала о тебе. Десять лет жизни готова отдать, чтобы только подержать твою руку в своей…
- Только за это? Десять лет жизни? – Он взял мою руку в свои ладони. Его лицо приблизилось и оказалось в полосе отраженного от окна света. Вытекший правый и невидящий левый глаз. Множество мелких и крупных крестообразных шрамов на правой стороне лица и шеи, при слабом боковом свете они выглядели чудовищно.
- Вот я держу твою руку, - произнёс он, - и никаких десяти лет мне не нужно…
Я прикрыла глаза. В его дыхании чувствовался запах алкоголя, но заговорил он тихо и трезво:
- А что дальше? Ты подумала? И что ты делаешь со мной, чёрт побери, ты подумала? – Внезапно он провёл пальцами по моим сомкнутым векам и резко откинулся назад.
Никогда в жизни мне не забыть, какое у него было в эту минуту лицо. Через мгновение он закрылся от меня порывистым детским жестом, жестом, переворачивающим душу.
------------------









=================================================

Данный   журнал является личным дневником, содержащим частные мнения автора. В соответствии со статьёй 29 Конституции РФ, каждый человек может иметь собственную точку зрения относительно его текстового, графического, аудио и видео наполнения , равно как и высказывать её в любом формате. Журнал не имеет лицензии Министерства культуры и массовых коммуникаций РФ и не является СМИ, а, следовательно, автор не гарантирует предоставления достоверной, непредвзятой и осмысленной информации. Сведения, содержащиеся в этом дневнике, а так же комментарии автора этого дневника в других дневниках, не имеют никакого юридического смысла и не могут быть использованы в процессе судебного разбирательства. Автор журнала не несёт ответственности за содержание комментариев к его записям.

попалось
gallago
в ФБ -- группа Как построить социализм в одном колхозе.

Думала стеб, но нет -- серьезно все.

Еще немало таких всяких -- со сталиным как правило.  Причем -- рекламируются!

Ну, не в одном ФБ даже...

Вот вопрос -- что это?

Моя версия -- это религиозный фанатизм. Но фанатиков используют -- как шахидов. А сов.фанатики-- это никому не нужные фанатики, отбросы фанатизма. Совок -- это биоробот, созданный для целей, кот.стали неактуальны. Но программа продолжает по инерции работать и загружаться в незащищенные мозги. И может еще и подкармливается вся эта лабуда слегка -- на всякий случай.

Думаю, Ай-кью там низкий. Но не всегда! Есть порода людей,кот. нравится разрушать -- эти тоже могут влиться в разные культ. марксисзмы.



.................
gallago
"Не нужно оплакивать мертвых, нужно благодарить Господа за то, что они жили".



Зона милосердия - ч.3
gallago
Наше общение с немецкими врачами было довольно тесным. Они регулярно присутствовали на обходах, каждый в своем отделении. Невропатолога, дерматолога и окулиста часто приглашали на конкретные консультации. Все врачи, пожалуй, кроме офтальмолога, пытались изучать русский язык. К сожалению, преуспевали они мало. Поэтому я, как правило, выступала в роли переводчика. В целом, все они были достаточно симпатичными людьми, интеллигентными, воспитанными, вполне доброжелательными. Они были одинаково подчеркнуто корректны со всеми сотрудниками – от начальника до санитарки. Но в этой корректности не было и тени подобострастия. Свое привилегированное положение, созданное Елатомцевым, они принимали с чувством собственного достоинства, считая это вполне заслуженным. Соответствующей была и манера держаться. И действительно, в своих белоснежных накрахмаленных халатах и таких же колпачках они даже отдаленно не напоминали людей, живущих за колючей проволокой.

Однако их внутренние взаимоотношения были весьма своеобразны. При беглом взгляде со стороны в отделении, при совместном осмотре или обсуждении больных могло показаться, что это дружная компания специалистов, хорошо понимающих друг друга. В действительности это было не так. Знание языка открыло мне истинное положение вещей: каждый из них плохо переносил остальных. Они часто ссорились. Поводом к тому обычно служила какая-нибудь бытовая мелочь. Она явно не могла быть причиной ссоры. Она лишь обнажала тлеющее раздражение. Удивительной была, если так можно выразиться, и сама форма ссоры. Говоря друг другу обидные, иногда очень оскорбительные слова и получая такие же в ответ, никто никогда не поднимал голоса. Лица не выражали ни озлобленности, ни раздражения. Не зная языка, можно было подумать: беседуют друзья. Если столкновение двоих случалось в присутствии третьего, тот никогда не вмешивался, делая вид, что ничего не происходит. И вместе с тем, если при обсуждении больного возникал серьезный, принципиальный спор, они умели абстрагироваться от личного, терпеливо и уважительно выслушать мнение оппонента, в том же тоне продолжить спор или спокойно согласиться с приведенными доводами. Слушать их научные дискуссии, понимая каждое слово, было настоящим удовольствием. Временами я была так увлечена, что забывала роль переводчика...

.........


Ответственные за прием больных – дежурный врач и старшая сестра госпиталя Мария Земскова. Их роль – осмотр и распределение больных по корпусам, оформление медицинской документации. Здесь же присутствуют оба заместителя, по лечебной части и режиму. Переводчик тоже здесь. У каждого свои обязанности. Больных размещают в предбаннике. Взгляд на эту темную, почти черную массу неподвижно сидящих людей вызывал содрогание. В землисто-серых и черных заношенных куртках, засаленных бушлатах, из-под которых редко выглядывало серо-грязное белье, а у большинства надетых на голое тело, в таких же брюках и грязных, часто без шнурков, башмаках, надетых на босу ногу, лежали на носилках и сидели на лавках, прислоняясь к стене, молчаливые люди. На некоторых имелись транспортные шины и мелькали серо-грязные повязки. Каждый в заскорузлых руках с черными ногтями держал чем-то наполненный такой же грязный мешочек, либо сумочку, либо узлом завязанный носовой платок. Густо заросшие, давно не бритые и не стриженные, с впалыми щеками, землистым цветом кожи, они утратили свою индивидуальность. Все казались одного возраста и на одно лицо. Эту страшную одинаковость усиливали безразличные, устремленные в одну точку глаза: они ничего не улавливали из окружающей обстановки. Она не вызывала у них никакого интереса. У некоторых глаза были закрыты. Никто не жаловался, не задавал вопросов, ничего не просил. А процедура приема тем временем продолжается. И вот уже вымытые, побритые, с подстриженными волосами и ногтями, одетые в чистое белье, старенькие, но чистые пижамы – они опять вместе, в другом, «чистом» зале. Метаморфоза потрясает. Это уже не однородно страшная безликая масса. Они совсем разные. Есть молодые и старые, есть брюнеты, блондины, много седых и совсем мало рыжих. Проявился и интеллект: основная масса – это простые крестьяне, однако, среди них мелькают и вполне интеллигентные лица. Можно пофантазировать: учитель, инженер, а вон тот похож на ученого. Но странно одно: в сравнении с предыдущим положением, попав в другое измерение, они все также молчаливо-безучастны, все так же неподвижен взгляд, словно не замечающий окружающего.

\Лечили\ без антибиотиков. Разве это не чудо? Ведь в нашем тогдашнем арсенале самыми мощными средствами были: белый и красный стрептоцид против всех видов воспалительного процесса; как укрепляющее средство – витамины В и С, переливание крови и плазмы; рыбий жир для лечения туберкулеза. При самых тяжелых травмах – бедра и таза – кокситная гипсовая повязка сроком на шесть месяцев. И больные выздоравливали, и процент их был в ряде случаев достаточно высоким. Сегодня это кажется чудом значительно большим, чем 50 лет тому назад.
....

С помощью доктора Шеффера я впервые самостоятельно вошла в фантастически таинственный мир хирургии, о котором мечтала с детства. Хирург широкого профиля, он многому сумел меня научить за 1,5 года нашей совместной работы. Среди моих учителей ему принадлежит особое место. Он никогда никого не учил, «не поучал» в общепринятом понимании этого слова. Он жил и работал. Эта работа была искусством, которому хотелось подражать. Не знаю, как он, будучи свободным, учил своих соотечественников. Меня он заражал своим примером. Без лишних объяснений у операционного стола он говорил: – Вы это сделали хорошо – можно попробовать сделать лучше. – И делал. Хирургия – дама суровая и подчас жестокая. Много крови и сил высасывает она из своих адептов. Но зато и улыбки дарит солнечные. Из этих сочетаний и соткана жизнь хирурга. В нашем хирургическом отделении всегда что-нибудь происходит: операция, репозиция отломков при переломах, гипсование. Как везде, возникают осложнения: воспаление, нагноение, кровотечение. Работа непрерывная и напряженная. Большая удача, что доктор Шеффер живет в отделении. Каждый вечер перед сном он обходит тяжелых больных. Если случилось что-нибудь серьезное, посылает за мной – это мое требование. Он его выполняет неукоснительно.
...

Предметом особой гордости Виктора Федосеевича \начальника госпиталя\ был 10-й корпус. В нем жила обслуга из военнопленных. Обслуживающую бригаду Елатомцев подбирал сам – терпеливо, настойчиво, скрупулезно. К моменту моего появления она была уже вполне сформирована.
В нашем 10 корпусе были плотники, слесари, строители, повара, кулинары, кровельщики, парикмахеры, сапожники, электрики, сантехники, портные по мужской и женской одежде, санитары, подсобные рабочие. Это далеко еще не полный перечень. Особенность подбора Елатомцевым рабочих для госпиталя состояла еще и в том, что его избранник был не только хорошим специалистом, но и имел что-то яркое, выдающееся в своей биографии. Так, например, кулинар был из лучшего берлинского ресторана, дамский портной – из фешенебельного Дома моды Мюнхена, сапожник раньше обувал нежные ножки жен венской знати. Таким же образом были подобранны и немецкие врачи.
....
Вскоре произошел инцидент, положивший конец всем нападкам на Елатомцева за его волюнтаризм. В семье начальника лагеря случилась беда: его 12-летнему сынишке в глаз попало инородное тело. Самостоятельные домашние меры не помогли. Ребенок сильно страдал. Мальчика повезли в Скопин, 20–25 километров от лагеря. В Скопине офтальмолога не оказалось. Ребенка отправили в Рязань. Это значительно дальше. Приехали в больницу во второй половине дня. Офтальмолог нашелся, однако его попытка помочь оказалась тщетной. У него не было нужного инструмента, с помощью которого можно извлечь это инородное тело. – Надо ехать в Москву, – сказал он.

Был уже вечер. Поездов на Москву больше не было. Мальчик плакал, теряя терпение. Положение казалось безвыходным. И тут почти отчаявшегося отца вдруг осенило: у Елатомцева в госпитале есть глазник. И хотя начальник лагеря не очень верил в возможности немецкого эскулапа – выбора не было. Так этот крупный начальник оказался у нас в роли просителя. Надо сказать, он совсем не походил на того веселого забияку, который три недели назад грозил нашему начальнику жалобой в Центр. Елатомцев был подчеркнуто любезен. По его приказу солдат с ружьем привел в кабинет доктора Штифенхофера. Тот пришел со своим инструментарием, которым его обеспечил в свое время Елатомцев. Здесь же, в кабинете начальника, приведенный из Зоны электрик устроил необходимое освещение. Все было организовано быстро, без суеты и лишних слов.

Доктор Штифенхофер очень внимательно и спокойно осмотрел мальчика. Глаз был красным, отечным, припухшие веки не смыкались. Мальчик тихо стонал. После осмотра доктор Штифенхофер сказал на латыни: инородное тело. Поняв, что ему предлагают извлечь это инородное тело, доктор Штифенхофер кивнул в ответ. Сделал анестезию и через пятнадцать минут у него в руках оказался кусочек угля. Начальник лагеря рассыпался в благодарностях. Елатомцев был также вежлив. На прощание заявил: – Вот видишь, а у тебя бы этот доктор в забое уголь добывал. С этого момента вопрос о хозяйственном корпусе в госпитале был снят с программы. В дальнейшем высокое лагерное начальство не раз обращалось к Елатомцеву за помощью разного рода. Много интересных эпизодов из этой области хранит история госпиталя.




Оригинал доступен на сайте КнигоГид https://knigogid.ru/books/224973-zona-miloserdiya/toread/page-10

Зона милосердия - ч.2
gallago
Немецкие врачи проделали тот же путь, что и обитатели 10-го корпуса: работали в шахте под землей, в госпиталь поступили в различное время. Двое – с явлениями сердечной декомпенсации, остальные в состоянии выраженной алиментарной дистрофии, некоторые – почти умирающими. Оставляя их в госпитале для работы по специальности, Елатомцев создал им и соответствующую обстановку. По внешнему обличию и по уровню жизни он поднял их почти до уровня наших врачей. Они жили не в общем хозяйственном корпусе, а в двух палатах 14 лечебного отделения, с возможностью выхода из него в любое время суток – больным это разрешалось только в часы прогулок. У них были светлые добротные пижамы, медицинские халаты им крахмалила прачечная, так же как и нам. Столовой корпуса они не пользовались. Еду подавали в их комнаты. В зависимости от специальности врачи были распределены по отделениям. Если Елатомцев проявил незаурядное чутье в подборе таких специалистов, как часовщик, парикмахер, повар, электрик и других, в компетентности оставленных им в госпитале врачей можно было не сомневаться. Это были специалисты высокого класса. Самому молодому было 35 лет, старшему – 65. До войны четверо из них работали в научно-исследовательских учреждениях Берлина, Мюнхена, Дюзбурга, Вены – имели ученые степени. Остальные были сотрудниками больниц. В войне участвовали пятеро – в качестве врачей в различных госпиталях. Оба пожилых – доктор Лиин и доктор Бергер не воевали – были интернированы в конце войны. Люди одного языка, одной культуры, в последние годы и одной судьбы, они были такими разными. Начиная с внешности: худой и высокий доктор Лиин – стоматолог и маленький, кругленький доктор Штифенхофер – офтальмолог. Стоя рядом, они напоминали цирковую пару когда-то знаменитых Пата и Паташона. А между ними – пятеро остальных, не столь контрастных, но тоже очень разных и по внешности, по манере держаться, говорить, смеяться. Самым эрудированным был доктор Кантак – терапевт. Всесторонне образованный, не только в медицине, он знал психологию, философию, литературу. Интересны были его теоретические подходы к обоснованию диагноза. Среди своих коллег он заметно отличался своей внешней элегантностью.


Второй терапевт, 64 летний доктор Бергер работал в туберкулезном отделении под руководством Екатерины Ивановны Ганеевой. Он был остроумным, веселым человеком. Врожденный оптимист, он спокойно принимал все превратности судьбы. С легкостью взялся за изучение русского языка и с такой же легкостью бросил это занятие, поняв, что одолеть его не сможет. Екатерина Ивановна считала его хорошим врачом. У них было много общего. Сама она, такая же оптимистка, с верой смотрела в будущее. Позади остался тяжелый путь войны. Они с мужем – хирургом – были мобилизованы в первые дни. Оба направлены в прифронтовой госпиталь. Работали день и ночь, пока не случилась беда. Муж ее был в операционной, когда на госпиталь обрушилась бомбардировка. Она была в другом месте – и уцелела. Муж умер на ее глазах. Она дошла до Берлина и теперь, когда кончилась война, оказалась здесь. А под Казанью, в маленьком домике, осталась ее мать с двумя внуками. Весь свой заработок Екатерина Ивановна отправляла домой. – Будет же когда-нибудь хорошо, – ее любимая поговорка. Доктор Бергер, поняв содержание этой фразы, выучил ее и очень смешно произносил по-русски. Теперь они повторяли ее вдвоем. Офтальмолог – доктор Штифенхофер был великолепным специалистом, тому имелось много свидетельств. А человек он был замкнутый, неразговорчивый, словно запертый на замок. На вопросы, лежащие за пределами его специальности, отвечал нехотя, будто сам процесс произношения слов был ему физически труден. От его коллег я узнала, что еще будучи на фронте, он получил известие о гибели всех своих близких. Они жили в небольшом городке под Дрезденом. Прямое попадание бомбы в дом, где находились родители, жена и трое детей, оставило его совершенно одиноким на этом свете. Говорят, он долго не мог понять, зачем он уцелел. Доктор Хаазе – дерматолог. До войны защитил диссертацию. Во время войны, в полевом госпитале, какое-то время пришлось работать хирургом. Об этом вспоминает с ужасом: – Такая масса крови. Он общителен и разговорчив. Но о чем бы ни рассуждал – всегда кончает утверждением, что половина болезней имеет в своей основе пренебрежительное отношение людей к своей коже.

Весьма заметной фигурой среди врачей был невропатолог – доктор Мюллер-Хегеман. Его высокая, немного сутуловатая фигура часто встречалась в различных отделениях Зоны. Неврологическая симптоматика часто сопутствовала различным патологическим процессам. Его больные находились во всех корпусах. В госпитале он пребывал в двух ипостасях. Он был еще и антифашистом. Но не таким, каких расплодилось множество среди военнопленных на Советской земле. Он стал им в Германии, при гитлеровском режиме. Был репрессирован и освобожден нашими войсками. Эрудированный, интересный собеседник – его лекции для военнопленных, еженедельно проводимые в Красном уголке, были серьезны, содержательны, интересны. Вот только русский язык давался ему с неимоверным трудом. А изучал он его истово и непрерывно. Ища помощи, пристроился было ко мне. Увы, наши интересы были диаметрально противоположны. Кончилось тем, что он стал помогать мне в немецком.

По антифашистской работе доктор Мюллер-Хегеман имел помощника Фриче – парня 25 лет, который жил в хозяйственном корпусе. По этой линии своей деятельности они подчинялись Клюсову. Он относился к ним по-доброму, по-товарищески. На третий год пребывания в госпитале им обоим было разрешено на два часа ежедневно выходить из Зоны без конвоя. Они отправлялись в Скопин (15 км), ходили по магазинам, покупали книги и заводили разговоры со встречными прохожими. Последние, как они рассказывали, тоже весьма охотно вступали в разговор. Вот тут-то доктор Мюллер-Хегеман и сделал существенные успехи в русском языке.

Примечательной личностью был доктор Шеффер – хирург, 35 лет, самый молодой среди своих коллег. Для «красивого мужчины» ему не хватало роста. Но смуглое, словно тронутое загаром лицо, обрамленное густой вьющейся шевелюрой, несомненно, было привлекательным. Темперамент и эмоции нередко праздновали победу над разумными суждениями. Это – в жизни. А в хирургии – смелость и осторожность уравновешивали друг друга. В школе он мечтал стать математиком. Неожиданно для себя и окружающих поступил на медицинский факультет. Увлекся хирургией. Защитил диссертацию. И сразу попал на фронт. Все последующие годы в полевом госпитале, как он говорил сам, «оперировал и день и ночь». Здесь, в госпитале, работал активно, ответственно, с интересом. Был общителен. Но самой яркой, колоритной фигурой среди немецких врачей был, несомненно, доктор Лиин – стоматолог. В госпиталь его привезли полуживым – из машины вынесли на руках. Стоять он не мог. Сухая пергаментная кожа желтоватого оттенка плотно обтягивала скелет этого гиганта ростом 2 м 25 см. Он не произносил ни слова. Подумали, что немой. Все решили, что он умрет через несколько часов. Но полагающиеся меры приняли. Когда дней через десять он заговорил, окружающие услышали следующую реплику: – Вот, ведь я говорил этому идиоту – начальнику лагеря, что при моем росте полагается двойная порция. Не послушал. И вот результат.


Немного окрепнув, через своего лечащего врача он попросил аудиенции у начальника госпиталя. Елатомцев пришел к нему. И услышал вопрос: – У вас есть врач-стоматолог? – Нет, – ответил Елатомцев, даже не успев удивиться. – Я стоматолог, – произнес больной, – хочу у вас работать. Виктор Федосеевич оглядел его, едва сдерживая улыбку. Перед ним стоял невероятной длины скелет, обтянутый кожей, ни волос, ни зубов. – Вы сначала поправьтесь, – сказал он, – а там увидим. – Я поправлюсь, – ответил доктор Лиин. Был сделан запрос по социально-политической линии. Препятствий не оказалось.

Через два месяца доктор Лиин приступил к работе. \...\С первых дней он накинулся на работу, как изголодавшийся на пищу. В 65 лет он был неуемен, неисчерпаем. Уже через неделю Анастасия Ивановна \заведующая\ заявила, что у нее нет работы – все забирает доктор Лиин. Под огнем его темперамента изменилась сама структура их работы. Доктор Лиин уже не ждал, когда больной по собственной инициативе придет в их кабинет, жалуясь на зубную боль. Он регулярно ходил по всем отделениям, заглядывал в рот каждому больному и, при необходимости, тащил его в зубоврачебное кресло.

Через несколько месяцев доктор Лиин вновь попросил аудиенции у начальника. На этот раз его привели в кабинет Елатомцева. С порога наш энтузиаст заявил: – Давайте заниматься протезированием зубов. Начальник был озадачен. С одной стороны, предложение ему явно понравилось. Но с другой… В госпитале для военнопленных подобное направление не предусмотрено. В нескольких инстанциях различного уровня придется доказывать его необходимость. Хотя он многого добивался, но каждый раз предсказать результат было невозможно. Предположим, он получит разрешение. А дальше? В госпитале для этого вида работ нет условий. Нет специального помещения, нет оборудования и инструментария, нет специальных материалов. Все надо начинать с нуля. А главное – у Елатомцева не было уверенности, что доктор Лиин владеет методикой настолько, чтобы организовать новое дело.


Доктор Лиин ушел подавленный. Анастасия Ивановна поддержала идею. Но переубедить Елатомцева не удалось. Да, по правде говоря, она не очень старалась. Вмешалась судьба. И ситуация в корне изменилась. В очередной партии больных оказался молодой человек с множественными переломами костей, и нижней челюсти, в том числе. Доктор Лиин с блеском показал, на что он способен. Проведенная им репозиция и фиксация отломков и сложный режим послеоперационного ведения обеспечили полное восстановление целостности кости. Больной стал нормально питаться и говорить. Новый раунд разговоров на тему о протезировании зубов шел уже совсем в другом ключе. Аргументы в его пользу теперь уже были неоспоримы. Елатомцев согласился. Преодолев на разных инстанциях длинный ряд всевозможных «нельзя», «не положено», «не предусмотрено», Елатомцев, наконец, одержал победу. Сколько было всеобщей радости, когда открылись двери нового кабинета, и очень скоро образовалась своеобразная очередь.


https://knigogid.ru/books/224973-zona-miloserdiya/toread/page-10

Зона милосердия
gallago
Фрагменты из мемуаров врача госпиталя для военнопленных Ины Кузнецовой -- 46-47 гг.

-------

Первый послевоенный, полноценный выпуск врачей 1-го Московского медицинского института был весь целиком отправлен на периферию, на непременно полагающуюся трехлетнюю отработку. К этому времени обстановка в моей семье была чрезвычайно трудной. Мама – юрист – уже давно не работала в связи с тяжелым заболеванием. Папа – инженер, человек далеко не молодой, из ополчения, куда он пошел добровольцем, вернулся глубоким инвалидом. Все, что можно было продать, было продано. Мы жили на мою стипендию. На комиссии по распределению я получила направление в Тюмень. Просьба заменить путевку на более близкое к Москве назначение, подкрепленная медицинским свидетельством, была отклонена. Тот же ответ я получила в деканате и в Центральной комиссии при Наркомздраве СССР. Последняя инстанция – заместитель наркома по кадрам. Записываюсь на прием. Встреча с приветливо-добродушной улыбкой. Кратко излагаю суть. Слушает внимательно, иногда любезно кивает головой. – Конечно, мы вам поможем, несомненно, поможем, мы устроим ваших родителей в хорошие больницы, и вы спокойно поедете в Тюмень. В первый момент я подумала, что это шутка. Заблуждение рассеялось быстро. Улыбки кончились. Когда я взялась за ручку двери, раздались жесткие слова напутствия: – Неповиновение рассматривается как преступление, оно уголовно наказуемо. Вернулась домой – маму лихорадило. Папу только что выписали из нервно-психиатрического отделения Соловьевской больницы. Я совершила это преступление – просто не поехала в Тюмень. Пять долгих месяцев мы жили под постоянной угрозой санкций. Возможность поступить на работу в Москве исключалась: наравне с дипломом требовалась справка о трехлетней отработке. Наша соседка по квартире была швея-надомница (это слово давно уже вышло из употребления). Она шила халаты для сотрудников общепита. Я быстро освоила это ремесло и вошла с ней в долю. Так мы и жили. Для молодого врача это был тупик. И вдруг произошло чудо. Неожиданно в нашем доме появилась дальняя родственница, с которой война разорвала все связи. Она тоже была врачом. Ее муж погиб на фронте. Потеряв свою квартиру во время эвакуации, она с двумя детьми обосновалась под Москвой и работала в Мособлздавотделе организатором здравоохранения. День, насыщенный воспоминаниями и радостью встречи, промелькнул как мгновенье. Утром следующего дня, забежав на несколько минут, она ничего не объясняя, унесла с собой мою ненавистную путевку в Тюмень. Через два дня она появилась вновь. На сей раз, как добрый ангел с переадресованной путевкой. Чудо состояло и в том, что это произошло вполне легально – ей удалось найти врача, искавшего возможность поехать на работу в Тюмень.

Через два дня она появилась вновь. На сей раз, как добрый ангел с переадресованной путевкой. Чудо состояло и в том, что это произошло вполне легально – ей удалось найти врача, искавшего возможность поехать на работу в Тюмень. В моей новой путевке значилось: Мособлздравотдел направляет меня, молодого врача только что окончившего медицинский институт, в Скопинский райздравотдел. Так пришло спасение.
------

Госпиталь


Врачебный коллектив состоял из профессионально грамотных, порядочных, скромных, доброжелательных людей. Он был преимущественно женским. Была одна замужняя пара – оба врачи. У двух женщин мужья не были врачами, но работали в госпитале. Один врач был женат, жена не работала, но жила на нашей территории. Остальные 10 женщин, в том числе и я, были одинокими. Местных было только двое. Остальные – приезжие. Жили открыто, у всех на виду. Работа и дом рядом. Ходьбы – три минуты. На работе общение в течение целого дня. Вечером – дома. Большой коридор и тонкие стены барачного здания словно созданы для продолжения такого же тесного общения. Разве может быть что-то скрытым? А главное – что скрывать? Общая работа, общая жизнь. Одинаково все, как у близнецов: зарплата, централизованное питание с одинаковым меню, и жилье в большом общежитии, у одиноких – одна комната, у женатых – две. В комнатах одинаковый набор не очень новой коричневой мебели. Коричневые стены, коричневые дощатые полы. На окнах белые занавеси в мелкий цветочек – тоже одинаковые. Цветочки, правда, разные. Но, странное явление: никого это не трогало и не раздражало. Я, выросшая среди картин и антикварных безделушек, в первый момент удрученная увиденным, через неделю этого убожества просто не замечала. Развлечений не было. Основой жизни была работа. Между нею и личной жизнью не было разделительной полосы. Это воспринималось как само собой разумеющееся. Никто не протестовал. Лишнее внеочередное дежурство, незапланированное поступление больных в ночное время не вызывали недовольства. Рабочий день после бессонной ночи ничем не отличался от обычного.
....

Они собрались, такие разные по облику, по привычкам, по характеру, по национальности в месте, где в летнюю жару растрескивается земля и нет тени, так как вокруг почти нет деревьев, а в зимнюю стужу разгулявшийся ветер, кажется, вот-вот с корнем вырвет весь барак и бросит его на растерзание взбесившейся вьюге. Здесь, и это было счастьем, обездоленные люди получили работу, крышу над головой, стол, тепло домашнего очага, определенную уверенность в завтрашнем дне и дружеское плечо товарища. Получили работу, состоящую в облегчении страданий и спасении жизни других людей, формальных врагов, принесших нам неисчислимые несчастья. Но фактически не менее несчастных, не по своей воле брошенных в кровавую пучину, обманутых и униженных, и также вырванных из домашнего уюта. И нет весов для измерения страданий и тех и других. И размывается линия противостояния. Враги на полях сражений. Но пушки умолкли. И в наступившей тишине громче и отчетливее звучат стоны, острее страдание, мучительнее безысходность. Здесь нет победителей и нет врагов. Пролитая кровь уравняла все. Остается лишь открытая человеческая душа и Божеское в ней.




Оригинал доступен на сайте КнигоГид https://knigogid.ru/books/224973-zona-miloserdiya/toread

ПОДЗЕМНОЕ СОЛНЦЕ КОМИНТЕРНА
gallago


------------------
Александр СОЛЖЕНИЦЫН.

«Всё ленинское воспитание таково, что оно считает дурачком того, кто не берет того, что лежит. Если можно взять – бери, если можно наступать – наступай, а вот если стена – отступи».

«Это удивительный феномен, что коммунизм сам о себе 125 лет открыто чёрным по белому пишет, и даже раньше он писал более откровенно… […]
Весь мiр грамотный, все умеют читать, и всё-таки как будто не хотят понять. Человечество ведёт себя так, как будто оно не поняло, что такое коммунизм, не хочет понять, не способно понять. Я думаю, здесь дело не только в маскировке коммунистов последние десятилетия, последние годы. Здесь дело в том, что суть коммунизма – совершенно за пределами человеческого понимания. По-настоящему нельзя поверить, чтобы люди так задумали – и так делают. […]
Коммунизм никогда не скрывал, что он отрицает всякие абсолютные понятия нравственности. Он смеётся над понятиями добра и зла как категорий несомненных. […]
В зависимости от обстоятельств, от политической обстановки любой акт, в том числе и убийство, и убийство сотен тысяч людей, может быть плохо, а может быть – хорошо. […] Кучка людей определяет, что хорошо, что плохо. […]
… В этом направлении коммунизм успел больше всего. Он успел заразить весь мiр этим представлением об относительности добра и зла. […]
Сейчас считается в передовом обществе неудобным, неудобным употреблять серьёзно слова “добро” и “зло”. Коммунизм сумел внушить нам всем, что это понятия старомодные и смешные.
Но если у нас отнять понятия добра и зла, – что останется у нас? У нас останутся только жизненные комбинации. Мы опустимся в животный мiр.
И теория, и практика коммунизма совершенно античеловечна поэтому. […]
Прогремели танки по Будапешту. Ничего. Прогремели танки по Чехословакии. Ничего. Кому бы другому не простили, коммунизму – можно простить. […]
На всех границах коммунистического мiра, во всяком случае на европейских, поставлены электронные убиватели. Уже не люди, – приборы для убивания всякого. И это нам не грозит, мы этого не боимся...
Изобрели в коммунистических странах принудительное психиатрическое лечение. Ничего. Мы живём спокойно. Там три раза в день... вот сейчас, идут дневным обходом и колют вещества, разрушающие мозг. Ничего. Мы живём спокойно. […]
Самое страшное в мiровой системе коммунизма – это её соединённость, это её сплочённость.
Недавно Энрико Берлингуэр [секретарь Итальянской компартии] сказал так, совсем вот недавно: над Коминтерном закатилось солнце. О, нет! Оно не закатилось. Его энергия сгустилась в электричество и ушла в подземные провода. Солнце Коминтерна течёт электрическим током высокого напряжения всюду под землей. […]
Видимые отличия коммунистических партий мiра мнимые. Они все едины в одном: ваш строй должен быть уничтожен! […]
Их идеология: уничтожить ваш строй. Это цель их 125 лет. Она никогда не менялась. Лишь немножко менялись методы. И когда ведётся разрядка, мирное сосуществование и торговля, они настаивают: а идеологическая война должна продолжаться! А что такое идеологическая война? Это сноп ненависти, это повторение клятвы: западный мiр должен быть уничтожен. […]
Вам хочется верить, и вы уменьшаете свою армию. Вы уменьшаете исследовательские работы. Целый был такой институт по изучению Советского Союза. Хоть один-то институт был.
Вы ничего не знаете о Советском Союзе. Там темнота. Вот эти прожекторы туда не бьют. И ничего не зная, вы упразднили последний, единственный институт, который хоть что-то мог изучить. Жалко денег стало.

…Главный аргумент сторонников разрядки известен, это всё необходимо делать для того, чтобы избежать ядерной войны. Я думаю, что после всего, что произошло за эти годы, я могу успокоить их и вас: а ядерной войны, ядерной войны – и не будет. Зачем? […] Процесс идёт. […]

Это все напоминает, если пользоваться шахматным сравнением, вот такую ситуацию, что сидит за партией игрок, который чрезвычайно высокого мнения о себе и невысокого мнения о противнике. Он считает, что он конечно превосходит противника, что он такой тонкий, что он такой расчётливый, такой изобретательный. Ну, конечно, он его обыграет.
Он сидит, он рассчитывает свои комбинации. Вот двумя конями он делает четыре вилки. Он ждет не дождётся следующих ходов. Он ёрзает на стуле от радости. Он снимает очки, протирает, надевает их снова. Он не допускает, что противник умней его. Он не видит, что у него летят пешки. И ладья его под ударом...
Но даже если бы этот шахматист мог бы выиграть партию на доске, он забывает, он забывает, увлечённый доской, поднять глаза и посмотреть, что у его противника глаза убийцы. И если у противника партия не удастся, у него за спиной дубина, и он раскроит и голову этому шахматисту, и эту партию. […]
…Концентрируется мiровое зло, ненавистное к человечеству. И оно полно решимости уничтожить ваш строй».

Александр Солженицын. «Речь в Вашингтоне перед представителями АФТ – КПП» (1975).

Взято с сокращениями --
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/297828.html
----------------------

Все это сработало сегодня, после исчезновения СССР! Встало в полный рост -- уже без прикрытия международных разборок.

Подземное солнце выжигает Запад.... Сердце человеческой цивилизации. А в бывшем СССР многие радуются -- вот, геостратегический противник слабеет. Идиоты.


Польская антигерманская политика перед началом ВМВ
gallago




Польское правительство планомерно и целенаправленно проводило мероприятия, направленные против немецкого населения: Главное оружие, аграрная реформа, способствовало тому, что ещё до 1925 года у 92% немецких землевладельцев экспроприировали собственность и на освободившихся угодьях расселили поляков. Даже после заключения германо-польского договора экспроприации по-прежнему продолжались и немцы были практически лишены возможности приобретать земельную собственность. Таким образом с 1919 по 1939 гг. немецкие землевладельцы потеряли более 500.000 гектаров земельных угодий. Обращение с немецкими предпринимателями было также очень изобретательным. Немецкие аттестаты и сертификаты просто не признавались, а немецкие соискатели отстранялись от получения государственных и коммунальных заказов. Немецких ремесленников увольняли без указания каких-либо причин.
Там, где из-за отсутствия работы должны были последовать сокращения, увольняли в первую очередь немецких рабочих. В течение 10 лет Грацинский занимал пост воеводы в Катовице. За время его деятельности 75% немцев и их семей в Восточной Верхней Силезии были лишены всяческих средств к существованию.
....

С особенной жесткостью польское государство подходило к немецкому школьному образованию: все международные гарантии и обязательства стран-победительниц были не в состоянии обеспечить соблюдение закона о защите меньшинств. Из 2000 немецких общественных школ к 1924 году осталась лишь четверть, десять лет спустя – всего 1/10. Чтобы обосновать это нехваткой учительского персонала, из страны сразу после 1919 года было изгнано большинство учителей.
.....

После 1922 года в Восточной Верхней Силезии за 4 года было совершено около 40 покушений с применением взрывчатого вещества, направленных против немцев и их собственности. Причём органы, отвечающие за уголовное преследование, бездействовали. Уже тогда происходили отдельные случаи убийства немцев, например только за то, что они пели немецкие песни. Начало 30-х годов ознаменовалось новой волной террора.

....

Предоставленные Польше английские гарантии способствовали чрезвычайному усилению эксцессов против немцев. Они стали первыми жертвами военной политики Бека, Галифакса и Рузвельта, приведшей впоследствии к гибели миллионов людей в самых разных регионах нашей планеты.
Министерство иностранных дел в Берлине могло представить огромное количество поступающих сообщений об эксцессах в отношении немецкого меньшинства в Польше.
С марта 1939 г. поступило более 1500 документальных донесений, изображающих потрясающую картину жестокости и человеческой нужды. В период с марта по 31 августа 1939 г. польские газеты и особенно краковский «Иллюстрированный курьер» сообщали о нарушениях границы поляками, о нападениях на приграничные немецкие районы и о том, что Гитлер не осмеливался что-либо против этого предпринять.

В период с марта по 31 августа 1939 года имели место более 200 нарушений границы польскими военными, которые сопровождались поджогами, убийствами и насильственным увозом немецких гражданских лиц. До августа 1939 года свыше 70.000 немцев бежали от польского террора в рейх. В немецкой «Белой книге № 2» (сборник документов) чётко зафиксированы польские злоупотребления подобного рода, равно как и результаты немецких протестов и принятых мер. В документе № 396 есть краткая запись по этому поводу: «Каждый раз выясняется, что органы власти сами являются инициаторами ликвидационного процесса». Варшава не предпринимала никаких действий, чтобы прекратить кровавые бесчинства польских полуофициальных патриотических объединений, на совести которых было 5000 убитых немцев.

«В середине августа 1939 года в рейх убежали 75.535 фольксдойче (немцы, не проживающие на территории Германии). Незадолго до и после начала войны в Польше погибло в общей сложности около 20.000 фольксдойче, 12.500 из которых удалось установить поимённо» (Серафим, Р. Маурах и Г. Вольфрум: Восточнее Одера и Нейсе, Ганновер, 1949 г.). Этих людей пытали, мучили, калечили и убивали без всякой причины, без всякого судебного прговора – лишь потому, что они были немцы. Все они пали жертвой преднамеренного убийства. Большинство этих убийств совершили польские солдаты, полицейские и жандармы. Но также и гражданские лица, среди них принимали участие в этой резне гимназисты и ученики (Ян, Ганс-Эдгар: Поморская страсть, Прец, 1964 г.). Польская газета «Иллюстрированный курьер» от 07.08.1939 года намеренно провоцировала весь мир своими сообщениями о польских нападениях и нарушениях границ, которые имели место ещё за недели до начала войны. С 26.08 по 31.08.1939 года 18 главных таможенных пунктов и государственных полицейских участков рейха (от Верхней Силезии до Восточной Пруссии) докладывали о пограничных инцидентах, спровоцированных, как правило, польскими солдатами.
24.08.1939 года два германских пассажирских самолета, пролетавших над Балтийском морем, были обстреляны польскими батареями, размещёнными на полуострове Хель.
25.08.1939 года после того, как стало известно о подписании так называемого пакта Гитлера – Сталина, Англия и Польша срочно заключают договор о взаимопомощи, чтобы окончательно исключить любую возможность дальнейших переговоров.

Когда 31 августа 1939 года польский посол Липский, беспрестанно курсирующий между Берлином, Лондоном и Варшавой и с нетерпением ожидаемый в Берлине, в 18.30 появился наконец в приёмной министра иностранных дел Риббентропа, последний спросил его: «Вы обладаете полномочиями вести переговоры по немецким предложениям?». Получив отрицательный ответ, Риббентроп прервал аудиненцию. Французский военный историк Фердинанд Микше пишет по этому поводу: «Последним доказательством нежелания Польши вести переговоры с Германией была секретная телеграмма польского министра иностранных дел своему послу в Берлине, которую расшифровала германская разведка. В телеграмме содержались указания „ни при каких обстоятельствах не вступать в деловые дискуссии“.




https://vk.com/@pravaya_ideya-polskaya-antigermanskaya-politika-pered-nachalom-vmv



Жанна д’Арк из Шпайера
gallago
Генрих Дауб
Жанна д’Арк из Шпайера
-------------------
Девочка из города Шпайера, что в федеральной земле Рейнланд-Пфальц, дочь
политика из партии Альтернатива для Германии депутата бундестага Николь
Хёхст, Ида-Мари Мюллер сочинила стихи с критикой сегодняшнего
положения в ФРГ и иммиграционной политики правительства, с критикой
ханжества так называемого «гражданского общества», радостно
сюсюкающего от большого количества так называемых «беженцев» и
закрывающего глаза на их преступления.
Эти стихи она прочитала на поэтическом конкурсе, что привело в бешенство
левых организаторов этого конкурса, социальных педагогов, работающих с
детьми молодёжью и левых политиков. Выступление девочки вызвало
скандал, выплеснувшийся даже за границы ФРГ – вскоре он стал известен
международным СМИ – от Би-би-си до австралийской прессы.
Конкурс проводился под лозунгом «гражданского мужества». Ида-Мари такое
мужество проявила и сказала в своём стихотворении, что сегодня мигранты
нападают с ножами на жительниц «священной немецкой земли».
Организаторы конкурса сочли стихотворение расистским, но аудитория из
более, чем 100 человек присутствовавшая при этом, выразила ей свой восторг.
Смотрите здесь: https://www.youtube.com/watch?v=M56A4fDVav4
https://www.youtube.com/watch?v=TTxm7t3Cxbw
26
Девочке аплодировали больше всех, она практически этот конкурс выиграла,
но жюри из левых социальных педагогов дисквалифицировало её и конкурс
выиграл другой ре бенок, стихотворение которого «вписывалось» в левую
идеологию. Аудитория отреагировала на это язвительными выкриками.---

---------------

Из интервью с Идой-Мари Мюллер

--Квартира вашей матери была измазана левоэкстремистскими лозунгами,
вы получаете на свою страницу в фейсбуке угрозы, что вас убьют. Имело
ли смысл выступать или вы сейчас сожалеете об этом?

Мюллер: Я считаю, что выступать имело смысл. Ведь я выступаю за моё
будущее в Германии. Я испытала много ненависти и оскорблений, но две
трети сообщений были позитивными. Я получила письма даже из Австралии.

--Вы уже когда-нибудь принимали раньше участие в таких конкурсах или
публиковали свои политические тексты?

Мюллер: Нет, до сих пор ни разу. Я пишу тайно в моей тихой комнате для
того, чтобы переработать всё , что я за день читаю и с чем мне приходится
сталкиваться.
Что конкретно вы имеете в виду?
Я вижу «культурно-чувствительное обращение» («kultursensiblen Umgang») с
совершившими преступления беженцами. Я вижу, что на всех уровнях
защищают преступников вместо жертв. Об этом ежедневно можно прочитать
во всех газетах. Например, о случае с Мией в Канделе и с изнасилованием в
Шпайере. И это всё время идёт во вред жертвам и их семьям. Я вижу насилие
над немцами со стороны иммигрантов и слышу утверждения, что мы должны
к этому привыкать. Моя маленькая белокурая сестрёнка и я четыре года назад
подверглись со стороны иммигрантов открытому домогательству. Я чувствую
себя униженной из-за этих взглядов и свинских жестов. Мы живём в самом
центре города. И здесь такое происходит часто.
32
Чернокожий чужестранец специально наехал на меня на велосипеде – в центре
города. Хотел меня схватить. Я подала на него заявление. Скорей всего оно
уже потерялось. С другой стороны я вижу, как пенсионеры Шпайера
ежедневно роются в мусоре на Максимилианштрассе в поисках еды. «В самой
прекрасной Германии, какую мы когда-либо имели». (Об этом нам тоже
каждодневно внушают в школах, телевидении и прессе. И именно поэтому
Ида-Мари Мюллер говорит здесь так иронично. – прим. Г .Д.) Каждый, кто
критикует эти недостатки – тот «нацист», «расист» или злой «ксенофоб». В
этом случае ведь не надо тематизировать критику. Каждый день где-нибудь в
Германии происходит поножовщина. А мою маму на улице подвергают
оскорблениям и оплёвываниям в нашей, якобы самой безопасной Германии,
которую мы когда-либо имели.

Ост-Вест-Панорама, окт,в 2. 2018г.

женщины в политике
gallago
Катрин Геринг-Экхардт, одна из ведущих политков партии Зелёные

«Дрезден – это прежде всего Фрауэнкирхе. Её снова восстановили после того, как нацисты её разрушили. И это символ, о котором, как я считаю, сегодня следовало бы думать.»

("Und Dresden, das ist vor allem die Frauenkirche. Die ist wieder aufgebaut worden, nachdem die Nazis sie zerstört haben. Und das, finde ich, ist das Symbol, an das man heute denken sollte." - ARD Morgenmagazin am 19. Oktober 2015)


«Мы теперь неожиданно получаем в подарок людей». 8 ноября 2015 года о потоках нелегальных иммигрантов. ("Wir kriegen jetzt plötzlich Menschen geschenkt" - idea e.V. Evangelische Nachrichtenagentur: EKD-Synode in Bremen am 8. November 2015)

«Я сама этого, к сожалению, не могу себе позволить, потому что у меня этого нет и у меня нет времени для попечения.» 11 сентября 2015 года, в ответ на предложение принять беженцев у себя дома. ("Mir selbst ist das leider nicht möglich, da ich das nicht habe und es fehlt die Zeit zur Betreuung." - TA: Göring-Eckardt über ihren Vorschlag Flüchtlinge privat aufzunehmen am 11. September 2015).

Ост-Вест-Панорама, окт,в 2. 2018г.